Ну что же, не так и много прошло времени, как последовал желанный указ: «Сенатору Тайному Советнику Кони По Именному Его Императорского Величества Высочайшему указу, данному Правительствующему Сенату в Гатчине, октября в 21 день за Собственноручным Его Величества подписанием, в котором изображено: «Сенатору Тайному Советнику Кони Всемилостивейше повелеваем исполнять обязанности Обер-Прокурора Уголовного Кассационного Департамента… с оставлением в звании Сенатора.
Октябрь 29 дня 1892 г.».
Казалось бы, теперь, когда столь желанный пост вновь получен, Кони должен успокоиться. Ему сорок восемь лет, он награжден орденами св. Станислава II и I степеней, орденами св. Владимира IV и III степеней. Он — желанный гость в литературных салонах Петербурга и Москвы. Даже прошлая опала за дело Засулич придает его личности известную пикантность, как шрам на лице у немецкого министра, свидетельствует о его бурной молодости бурша. Правда, если великие мира сего и не напоминают впрямую о мартовском процессе 1878 года, то окружающая их челядь все продолжает видеть в Кони виновника гибели их «доброго барина» (то есть министра Палена) и потому в тысяче ведомственных и административных мелочей, по которым приходится иметь сношения с м-вом, стараются чинить… пакости».
…Все свершилось так, как он хотел, вопреки Победоносцеву, вопреки всем недоброжелателям, вопреки вою реакционной прессы.
Почему же после короткого затишья в его письмах к друзьям снова слышится недовольство своим положением? Брюзжание стареющего сановника? В то время почти все брюзжали, даже самые верные царские слуги. Считалось хорошим тоном ругать между собой в великосветских салонах правительство и порядок, который сами же создали и ревностно охраняли. Может быть, Кони считал, что вправе претендовать на большее? Нет, самолюбие играло здесь роль второстепенную. Все было гораздо серьезнее и глубже. Пройдя путь от помощника секретаря С. Петербургской судебной палаты до обер-прокурора сената, сенатора, Анатолий Федорович испытывал горькое разочарование оттого, что провозглашенные в 1864 году Судебные уставы урезываются и не исполняются, что многие высшие судейские чиновники не знают судопроизводства, не хотят его знать, как не хотят знать глубин народной жизни и относятся к своим должностям как к форме «кормления» за оказанные правительству услуги. «В сущности, всем самовольно и совершенно бесконтрольно управляют министры, случайные люди, без заслуг в прошлом, без достоинств в настоящем. Законодательная деятельность стоит… Прибавь ко всему этому гнусную прокуратуру, состоящую, за исключением новичков, из сплошной бездарности — предводимую холопски-надменным проходимцем в лице прокурора палаты Плеве… Вообще картина непривлекательная и ничего не обещающая в будущем… безумнейший и подлейшия деяния, — лицемерие всех и фраза, фраза, бесконечная фраза». Настоящей общественной деятельности у нас нет, а одна лишь декорация: — благодаря отсутствию здоровой политической жизни общества… опошлена вконец и погрязла в сплетнях и предательстве».
К таким невеселым мыслям пришел Кони еще в 1888 году и не побоялся доверить их бумаге, письму, хотя уже однажды поплатился за это — было вскрыто и доложено государю письмо, в котором Кони просил оказать внимание сосланному «за политику» сыну своей хорошей знакомой Александры Хариной. В то время даже письма высших сановников перлюстрировались.
Приговор правительственному и сановному аппарату современной ему России Анатолий Федорович Кони вынес не только на основании своего личного общения с его «выдающимися» представителями, но — может быть, это и было самым главным, — на основании своего постоянного соприкосновения с жизнью, наблюдая, как осуществляются на деле даже те урезанные, половинчатые права, продекларированные столь любимыми им Судебными уставами 1864 года, «…до чего петербургская уличная и правительственная слякоть проникли в души даже лучших наших деятелей, до чего изсякли характеры, до чего все вялы и трусливы перед всем, что по праву или бесправно громко кричит…» И как самое горькое, из глубины души идущее признание, признание полного краха его надежд, упований: «Наша кассационная бордель, именуемая Сенатом с ренегатами всякой свежей мысли и честных взглядов вроде Фукса, с разными креатурами Палена, обивающими министерские пороги и с безусловными мерзавцами вроде Арсеньева[37] и Извольских — систематически парализует нашу активную деятельность, отметая наши изложения Наказа, угрожая судом за малейшия, чисто формальные упущения и посылая неприличные по своей грубой форме указы…»
Сенатора П. А. Дейера, пославшего на виселицу Александра Ильича Ульянова, по характеристике Кони, «выдающегося по таланту» студента-математика, Анатолий Федорович именовал «бездушным и услужливым рабом» власти, Ивана Григорьевича Мессинга — «ничтожеством с рабским умом и умением… устраивать свои дела». Не менее резкие эпитеты употреблял Анатолий Федорович, говоря о сенаторах Л. Марковиче, А. Волкове, В. Мартынове, К. Кесселе…
