— Да и если уж на то пошло, — продолжил я, — до победы весьма далеко! Вне всякого сомнения, нас ожидает новое вражеское нашествие, причем на море, где неприятельские силы неизмеримо сильнее нас. Скажу более, случись нам воевать только с одной Францией или же Британией, они сумели бы с легкостью обеспечить себе преимущество. А уж после объединения их сил это превосходство становится подавляющим!
Судя по прошелестевшим по рядам шепоткам, мне все-таки удалось расшевелить это сонное болото.
— Как же мы одерживали верх до сих пор, спросите вы. Лишь Божьим соизволением, отвечу я! Но милость Господня не беспредельна. Как говорят у нас в народе — на Бога надейся, а сам не плошай! И если мы не выйдем из спячки… — с этими словами я обернулся к сидевшему с безмятежным видом светлейшему князю Чернышеву и внимательно посмотрел на него. — Ей богу, шел бы ты домой, Александр Иванович?
Вот теперь собравшихся проняло. Даже самые апатичные и невменяемые вдруг смогли сообразить, что на их глазах происходит что-то страшное.
— Если мы хотим выстоять, нам нужно приложить все силы для исправления крайне опасной для нас диспропорции в промышленном, научном, образовательном и коммерческом отношениях…
Я говорил долго и страстно. О предстоящих боях с безжалостными и коварными врагами, о мужестве наших военных и моряков, о долготерпении народа и необходимости перемен. Увы, запомнили только одно — великий князь Константин походя отправил в отставку одного из виднейших вельмож своего отца. И испугались…. Черт с вами, бойтесь!
[1] Raifort — хрен огородный (фр.)
[2] «Плоды раздумья» написаны в 1859 году.
[3] И даже подавал императору в 1821 году «Проект освобождения помещичьих крестьян».
На фоне блестящих гвардейцев недавно произведенный в штабс-капитаны [1] Михаил Беклемишев выглядел, прямо скажем, невзрачно. Мундир хоть и новый, но пошит, что называется, без столичного шика. Пожалованный по моему представлению орден святого Владимира без недавно учрежденных мечей. Сапоги и те явно стачаны полковым сапожником. Плюс совершенно рязанская физиономия, безошибочно выдающая провинциала. В общем, как раз то, что мне нужно.
Стоящий рядом Трубников в этом смысле куда более презентабелен. Сюртук и панталоны из шотландского сукна, с виду небрежно повязанный галстук с бриллиантовой заколкой и тщательно завитый хохолок выдавали в нем человека, бывавшего в петербургских салонах.
— Вы хорошо потрудились, господа, — без обиняков перешел я к делу. — Вражеская сеть в Крыму раскрыта, и хотя главному британскому шпиону… как его?
— Подполковник Мэррин!
— Да-да. Хотя этому самому мерину удалось ускакать, в целом операция проведена более чем успешно. Я вами доволен.
— Ваша благосклонность лучшая награда…
— Кстати, о наградах, — пришлось остановить излияния журналиста. — Государь, к сожалению, на сей раз не проявил свойственной ему щедрости. Но из этого не следует, что заслуги сочтены не заслуживающими поощрения.
С этими словами я открыл шкатулку, из которой вынул пару золотых карманных часов работы Ревельского мастера Павла Карловича Буре. Как удалось выяснить, марка эта пока практически не известна, но я-то знаю, что со временем она станет очень престижной [2]. Так сказать, подарок с дальним прицелом.
— Не знаю даже, как вас благодарить, — ахнул глава РТА, отщелкнув крышку и увидев на ее дне миниатюру с моим изображением и надпись по кругу — «за известные его имп. высочеству услуги».
— Лучше всего верной службой.
— На это вы всегда можете рассчитывать, — нарушил молчание растроганный жандарм.
— Вот и славно. Теперь к делу. В ближайшее время я отбываю с официальным визитом за границу. Планирую посетить большинство европейских столиц, за исключением, разумеется, находящихся с нами в состоянии войны. Трубников отправится со мной.
— С восторгом-с!
— Возьмешь с собой пару человек побойчее. Желательно, чтобы не только говорили, но могли писать как по-немецки, так и по-французски. Надеюсь, это не проблема?
— Найдем. Кстати, нижайше прошу прощения за то, что перебиваю, но как знал, что пригодится…
— Что еще?
— Дело в том, что еще до отъезда в Петербург мы с Мишелем услышали о жестокой судьбе одного черкесского пленника.
— Это очень печально, но у них там рабы в каждом ауле.
— Это верно, но не все они являются иностранными подданными.
— А вот это уже интересно. Кто таков?
— Некто Жак Дюбуа.
— Француз.
— Бельгийский путешественник.
— Никогда не слышал.
— Немудрено, ибо в плен он попал почти двадцать лет назад. И совсем недавно сумел бежать…
— Я так понимаю, это еще не конец истории?
— Увы. Власти решили, что он беглый солдат и потому…
— Только не говори, что выписали ему шпицрутенов?
— До этого, слава Богу, дело не дошло, но следствие велось долго.
— Они там на кавказской линии совсем с ума посходили? Или же всерьез думают, что среди наших рекрутов много людей, говорящих по-французски⁈
— В том-то и дело, что не имея практики за двадцать лет плена он почти позабыл родной язык. Во всяком случае, стал говорить с таким ужасным акцентом, что его почти не понимали.
