– Любезный, э … – замялся я, позабыв замысловатое имя капитана второго ранга.
– Анемподист Христофорович, – подсказал мне Корнилов.
– Благодарю. Так вот, мне вовсе не нужно чтобы матросы и офицеры блистали выправкой. Достаточно будет, чтобы один из самых мощных кораблей нашей эскадры мог сражаться. А на мелкие недочеты мы с его превосходительством так и быть закроем глаза.
– Вы все-таки намерены дать союзному флоту бой? – Мрачно спросил Нахимов.
– Непременно, дорогой мой Павел Степанович! Более того, в мои планы входит его полный разгром, но для этого мне необходимо ваше полное содействие.
– Но как?!
– Всему свое время, господа. А сейчас, не смею никого задерживать. У вас много дел!
Судя по взглядам флагманов и командиров кораблей, никто из них меня не понимал. Даже настаивавший на сражении Корнилов надеялся лишь причинить врагу потери, которые сделают невозможным его дальнейшее наступление. О победе же он даже и не мечтал… И что самое печальное, даже ему нельзя было открыться, а потому ничего не оставалось, кроме как изображать из себя самодура, требующего от подчиненных безукоризненной дисциплины и полного повиновения.
Впрочем, провести намеченный смотр мне не судилось. Еще ранним утром мне сообщили, что эскадра союзников подошла вплотную к нашим укреплениям и явно собирается дать бой, после чего пришлось бросить все дела и оправиться на Александровскую батарею. И вот теперь, жадно всматриваясь в силуэты вражеских кораблей, я представлял, как ладные корпуса будут крушить раскаленные ядра.
[1] Отец знаменитого писателя-мариниста Константина Станюковича.
Пока союзники спешно укреплялись и готовились к предстоящим боям, мы тоже не теряли времени даром. Строили бастионы, редуты и люнеты, ставили батареи, прокладывали траншеи, отсыпали и укрепляли брустверы и траверсы, обучали солдат, подтягивали из центральной России подкрепления. По древней земле Таврии нескончаемым потоком шли батальоны пехоты, гарцевали кавалерийские сотни и эскадроны, медленно тянулись артиллерийские запряжки, а также обозы с припасами и амуницией.
Одни направлялись в Бахчисарай, в состав обсервационной армии, задача которой была не допустить прорыв армии союзников вглубь страны. Другие в Керчь, где сейчас усиленно возводились укрепления. Третьи же прибывали прямо в Севастополь. Причем, я постоянно требовал, чтобы гарнизон города пополнялся отборными частями, желательно с боевым опытом. А поскольку таковой имелся в основном у кавказских частей, иной раз случались любопытные казусы.
Некоторые из них потом обрастали совершенно фантастическими подробностями, после чего превращались в легенды, которых в нашей армии довольно много.
Например, когда еще в середине сентября, незадолго до Альмы прибыли казаки 2-го пешего пластунского батальона, вид их прямо скажем, не поражал воинской выправкой. Вытертые папахи, дранные черкески и шаровары. Вместо сапог на ногах в лучшем случае постолы или ноговицы из сыромятной кожи. Помнится, был жаркий день и я, глядя на утомленных долгим переходом пластунов, разрешил идти вольно и снять шинели, на что командовавший этим потрепанным воинством полковник Головинский отчаянно замотал головой.
– Не можно, ваше высочество! – с легким малороссийским акцентом заявил он.
– Но почему?
– Богато таких, что совсем без штанов! – Простодушно пояснил офицер, вызвав этим заявлением приступ хохота у меня и моей свиты.
Однако прошло совсем немного времени, и эти «оборванцы» заслужили искреннее уважение всей армии, включая моих личных «преторианцев» из Аландской бригады, свысока поглядывавших на любых «сухопутчиков». Несмотря на то, что большую часть черноморцев составляли люди отнюдь не богатырского сложения да к тому же и не молодые, они отличались большой силой, отменной выносливостью и совершенно невероятной яростью в бою.
И если во время сражения на Альме у них не было случая проявить себя, то во время многодневного марша союзников к Балаклаве пластуны сумели продемонстрировать свои лучшие качества. Прекрасные стрелки и диверсанты, они превосходно маскировались и постоянно устраивали засады. Стоило вражескому солдату отойти хоть немного в сторону от своих, как он тут же становился добычей притаившихся казаков.
В любой момент можно было ожидать выстрела или удара ножом. Но как потом выяснилось, страшнее всего для противника оказались арканы. Не раз и не два случалось, что во время жаркой схватки или ночного отдыха, шею неприятельского офицера захлестывала петля, после чего его утаскивали в кусты.
Парламентеры союзников неоднократно требовали прекратить это варварство, на что я всегда отвечал полным сочувствием, обещал принять самые строгие меры, после чего приказывал послать отличившимся пластунам очередной знак отличия военного ордена, чтобы они сами выбрали между собой достойного.
