Он с удовольствием свел пальцы в увесистую дулю.
Потрясенная Элиза Эссен, вжавшись в кресло, смотрела, как перед ней потряхивается рыжеволосая лапа с нечистыми ногтями.
Внезапно другая мужская рука обхватила запястье особиста и с силой толкнула его назад. Перед креслом баронессы, отгородив ее от Гулько, встал Горевой.
— Вот что, любезный! — жилистый шрам его быстро подергивался. Осознание, что виной случившемуся собственная болтливость, придало старому эмигранту решимости. — То, что вы не сударь, от вас за версту несет. Но если мы, по-вашему, преступники, то существует суд, до решения которого извольте обращаться с нами в соответствии с цивилизованными нормами.
Гулько, в первую секунду обескураженный отпором старика, пришел в себя.
— Суд тебе? Отродье белогвардейское! Вот тебе будет суд! — он хлопнул по кобуре пистолета. — В двадцатом успел драпануть, так теперь добьем!
Он угрожающе шагнул к Горевому, заставив старика попятиться и едва не сесть на колени баронессе. Удовлетворенный маленькой победой, повел пальцем вдоль кресел:
— Думали, Родине изменить — как чихнуть! Что ни напакостничай, всё с рук сойдет. А вот не сойдет! Не простит вас Родина. Кровавыми слезами умоетесь.
— Вам удобно? — холодно поинтересовалась баронесса, и Горевой моментально отодвинулся. — Кажется, Серж, мы вам обязаны этому милому обществу. Я всегда вам пеняла на неразборчивость в знакомствах.
Подавленный Горевой смолчал.
— А ты, Лидушка, как будто доказывала, что они за тридцать лет переменились, — горькая язвительность фон Эссен обратилась на Невельскую. — Schau dir mal diesen triumphierenden Flegel an! Erquicke dich am Anblick der Evolution! (Так взгляни на этого торжествующего хама! Насладись зрелищем эволюции.)
Невельская, обычно порывистая, пугливая, с какой-то отстраненностью перевела взор на Гулько.
— Насколько я поняла, вы собираетесь нас арестовать? — уточнила она.
— Догадливая, — съехидничал Гулько.
— Но вы забываете, что здесь, — начав говорить, Невельская, как и остальные, увидела входящего Арташова и закончила фразу, прибавив голосу, скорее уже для него, — содержатся восемнадцать девочек-калек. Что с ними станется?
— А это теперь не ваше собачье дело! — Гулько, проследив направление взглядов задержанных, повернулся к двери. — А, капитан!
— Здравия желаю! — Арташов цепким взглядом окинул гостиную.
— Дрыхнешь беспечно! — Гулько демонстративно оценил помятый вид вошедшего. — Посреди фашистского гнезда!
— Почему, собственно, фашистского? — Арташов выгадывал время, пытаясь сообразить, как вести себя дальше.
— Почему? — Гулько саркастически усмехнулся. — Это я у тебя должен спросить, почему до сих пор врагов народа не разоблачил? Вот этот благообразный дедок, к примеру, — ткнул он в Горевого, — другом твоим себя объявил. Отцов наших в Гражданскую стрелял. А наверняка и вешал. А ты ему, выходит, дружок. Или не знаешь, что всё это бывшие буржуи да белогвардейцы, сбежавшие от советской власти?
Арташов понимал подоплеку вопроса и цену своего ответа. Но взгляды троих задержанных с надеждой сошлись на нем.
— Знаю, — не стал отпираться Арташов.
— Тогда почему не доложил?!
— Доложил. Лично командиру корпуса. Он, как и я, полагает, что советская власть со стариками не воюет.
— Ты дурочку не валяй и комкором не прикрывайся! — обрубил Гулько. — Или утверждаешь, что генерал Полехин, когда был здесь, знал, что перед ним фашистские пособники?
Гулько выжидательно прищурился. Арташов принялся покусывать губы.
— Так что? — не отступался особист.
Капитан вскинул глаза.
— Ни генерал, ни я ни о каких фашистских пособниках слыхом не слыхивали! — отчеканил он. — Есть просто старые люди, которые за собственные средства пытаются помочь сиротам…
— Ловко! — подивился Гулько.
— Что ловко? — Арташов нахмурился.
— Да тебя тут вокруг пальца. Разведчик, твою мать! Разнюнился. Поддался на вражескую провокацию. Забыл про такое слово — бдительность. Глаза тебе сиротами застили! А сироты эти — обыкновенная «крыша» для таких дураков, как ты. Под прикрытием которой они финансировали фашистов на войну против нашей родины!
Арташов ошеломленно посмотрел на притихших хозяев. Горевой отвел взгляд.
— Ты не на них, на меня гляди! — потребовал Гулько. — Они уж сами во всем признались.
— Прекратите лгать! — в своей бесстрастной манере отчеканила Элиза Эссен. — Я вам говорила и повторяю: мы никогда ничем не помогали национал-социализму. Деньги жертвовались не на войну, а госпиталям!
— Баронесса делала то же, что еще в пятнадцатом году в Петербурге, — помогала выхаживать раненых, — вмешалась Невельская.
— Фашистских раненых! — уточнил Гулько, едва сдерживая ликование. — Которые после, вылечившись, шли убивать наших бойцов.
— Хоть теперь дошло, капитан? Перед тобой злобный классовый враг!
Арташов отошел к окну, — больше ничего сделать он не мог.
— Этих недобитков я немедленно увожу с собой, — подвел итог дискуссии Гулько.
— Что ж с сиротами будет?! — выкрикнула Невельская.
