— я тоже здесь останусь. Хочу с вами поговорить, прежде, чем лечь спать.
— Ну, смотрите, — отец Михасий пожал могучими плечами, скомандовал: — Ален, накинь капюшон на голову, — потом оглушительно хлопнул в ладоши. Дверь тихо отворилась, вошёл молодой послушник, поклонился присутствующим. — Накрывай на стол, брат Феофил!
В последующий час они предавались греху чревоугодия. Громадная жареная индейка, тающая во рту рыба, копчёные колбасы, пироги с дичью, мясом, соленья и маринады, маленькие сладкие пирожки с яблоками, вишней, медовые коврижки, красное и белое вино.
Настоятель с аппетитом вкушал яства, шутил, громко и со вкусом хохотал, не забывая подкладывать куски то индейки, то рыбы матушке Рамоне и Констанце. Ален в уговорах не нуждался, успевая энергично подчищать тарелку и расспрашивать отца — настоятеля о жизни в монастыре.
Насытившись и допив оставшееся в кувшинах вино, гостеприимный хозяин и гости распрощались до утра.
Констанца поняла, что сейчас ей предстоит разговор с матушкой Рамоной. Она была полна решимости рассказать ей всю историю своей коротенькой жизни и, может быть, даже попросить совета.
Монахиня зевнула, деликатно прикрыв рот ладонью: — Позволь мне умыться первой, Констанца. — Потом повернулась к наёмнику: — шёл бы ты, Ален, к себе в комнату. Завтра рано вставать.
Девушка встала, нерешительно двинулась вслед за настоятельницей, но мужчина придержал её за руку. Глядя в спину скрывающейся в спальне матушке Рамоне, прошептал: — Констанца, пообещай мне, что не станешь безоговорочно соглашаться с ней, что бы тётушка тебе не предлагала!
Констанца с недоумением посмотрела на него: — но, Ален, она хорошая! Мне кажется, она сможет посоветовать, как мне жить дальше!
— Конечно, хорошая, и я искренне люблю её, но дай мне слово, что не будешь принимать никаких решений сегодня вечером! Обещаешь?
Она неуверенно кивнула, — хорошо, не буду.
Наёмник облегчённо вздохнул: — вот и умница. Не забудь — ты дала мне слово.
Констанца постелила постель себе и монахине. Та вскоре вышла из-за ширмы, одетая в длинную, до полу, шёлковую ночную рубашку. Такую же она подала девушке: — я думаю, твой багаж остался в таверне, так что не побрезгуй принять от меня эту. Слава Всеблагому, я успела собрать свой дорожный сундук.
— Матушка Рамона, у меня нет никакого багажа! Спасибо вам за рубашку, иначе я бы спала в одежде.
Та спокойно кивнула: — садись, милая. Расскажи мне, как же получилось, что молодая невинная девушка путешествует с чужим незнакомым мужчиной.
Констанца покраснела, опустила голову: — матушка, я… потеряла невинность… — слёзы заструились из глаз против её воли. Монахиня нахмурилась:
— Ален??
— Нет — нет, Ален не причём. Я расскажу вам всё…
Сцепив руки на коленях так, что побелели косточки, сдерживая дрожь, Констанца рассказала настоятельнице, как она не верила тому, что говорили о лорде Нежине, как встретилась с ним и почти влюбилась, как стражники увези её из родного дома, а он обманом удерживал её в замке. Она снова заплакала, рассказывая, как его милость лишил её невинности, а потом наказал за побег. Девушка даже решилась приспустить с плеч ночную рубашку, показывая рубцы. Монахиня ахнула, увидев три грубых багровых полосы, изуродовавших девичью спинку.
— Матушка Рамона, я глупая, неблагодарная, падшая женщина! Я принесла несчастье и горе папе, я не верила людям старше и умнее меня и за это жестоко наказана! Я не знаю, что будет со мной и, порой, мне кажется, что было бы лучше, если бы я умерла! — Рыдания сотрясали её тело. Тронутая таким отчаянием, мать-настоятельница села рядом с Констанцей на постель, обняла за плечи, привлекла к себе.
— Не плачь, девочка, всё пройдёт, твоя боль заживёт, твой папа простит тебя, ведь он тебя любит. Успокойся, расскажи мне, где ты встретилась с Аленом.
Констанца выпила воды из стоящего на столе кувшина, постаралась взять себя в руки. Монахиня смотрела на неё печально и ласково, и сердце Констанцы переполнилось благодарностью к этой спокойной доброй женщине, жалеющей её, готовой выслушать и, может быть, наставить на верный жизненный путь.
