Он глубоко вздохнул и поцеловал её: — не нужно, милая. Я ведь знаю, как тебе неприятна сама мысль о близости с мужчиной. Я тебя очень люблю и все мои мысли только о тебе, но я не хочу, чтобы это произошло против твоей воли только потому, что ты мне сочувствуешь.
Констанца возмутилась: — Ален, я тебя тоже люблю и вовсе мне не противно! И… и… наоборот, мне очень даже приятно, когда ты ко мне прикасаешься, — добавила она шёпотом.
Кажется, он не мог решиться, тогда Констанца сама потянула через голову ветхую мужскую рубашку, в которой спала. Оставшись в одних панталонах, она повернулась к Алену. Тот втянул воздух через крепко жатые зубы: — что ты делаешь со мной, Констанца!
Она, не отвечая, прижалась к нему, с наслаждением ощущая, как короткие курчавые волоски на его груди щекочут затвердевшие соски. Он со стоном обнял её. Его ладонь скользнула по бедру, стягивая вниз панталоны, но Констанца, останавливая, прижала его руку. Ткнувшись носом ему около уха, она в смущении прошептала: — Ален, я… не знаю, …со мной что-то не так, мне кажется. У меня… там… так мокро… — От стыда у неё на глаза навернулись слёзы. Наверно, сейчас он брезгливо отодвинется от неё и если даже ничего не скажет, то ей придётся встать и уйти на свою кушетку. А как она утром будет смотреть ему в глаза? Она была готова провалиться сквозь землю!
Но Ален громко расхохотался. Стянув с неё одеяло, принялся бесстыдно целовать шею и грудь, опускаясь ниже. Решительно дёрнул вниз панталоны, и вот уже его рука нахально трогает, гладит её тело, сильно прижимая, нетерпеливо раздвигая её ноги, отталкивая руки, которыми она старалась прикрыться.
— Ален! Подожди! Я так не могу!
Он притиснул её к себе, смеясь, сказал: — ты моя маленькая глупая девочка! Я просто счастлив, что там у тебя влажно! Это значит, что ты тоже хочешь меня, что я тебе не противен и всё у нас будет замечательно!
Она обрадовалась его словам. Значит, она не больная. Хотя смущение и стыд не оставили её, всё же ей стало немного спокойнее. Констанца с удовольствием гладила его тело, отмечая под пальцами неровности шрамов там, где когда-то он был ранен. Но, кажется, Ален не был расположен к длительным нежностям. Довольно настойчиво он перевернул её на спину и Констанца, почувствовав его твёрдую плоть на своём бедре, сжалась, замерла. Он почувствовал это, медленно опустился на согнутые в локтях руки и вглядываясь в темноте в её глаза, глухо сказал: — Констанца, тебе нечего бояться. Если ты передумала, то я не буду настаивать, — он через силу хохотнул: — хотя мне придётся несладко.
Ей стало стыдно. Разве она не любит его? Разве не видит его любовь? Она решительно притянула его на себя, шепнула: — нет-нет, Ален, я не боюсь, просто…решиться не могу…
О, Всеблагой, какое наслаждение! Её сердце было готово разорваться от переполнявшей её любви и нежности к нему. Его разрядка наступила слишком быстро, она знала, что что-то не так, но её разочарование длилось недолго. Не прошло и нескольких минут, как он вновь целовал её и, скользнув внутрь, с силой, жадностью и нежностью обладал ею. Только бы он не остановился! Она металась и выгибалась навстречу ему, задыхаясь, охваченная неведомыми ощущениями. Наслаждение нарастало, и, наконец, она достигла вершины и обмякла, разом потеряв силы и не в состоянии пошевелить ни рукой, ни ногой.
Ален легко поцеловал её, шепнул: — видишь, как всё у нас хорошо получается. А теперь и мне можно насладиться твоей любовью, — и вскоре глухо застонал и обмяк.
Констанце не хотелось шевелиться. Он повернул её на бок, крепко прижал к своему обнажённому, чуть влажному телу. Стыда не было. Она дремала в его объятиях, чувствуя запах его кожи и чуть-чуть — пота. Ей нравилось, как он пахнет. Она просунула свою ногу между его ног, стараясь прижаться ещё крепче, чувствовать каждую частичку любимого мужчины.
Ален поглаживал её по спинке. Гибкие пальцы осторожно прошлись по шрамам от плети. Она сонно спросила: — а ты не можешь что-нибудь сделать, ну,… чтобы они разгладились?
Он понял, что она имела в виду: — нет, любимая, не могу. Видишь ли, сила ведьмака не направлена на добро. Я бы мог попытаться, но не стану. Это может быть опасно. Потом мы что-нибудь придумаем. Съездим к лучшим лекарям, я поговорю с теми… кто в этом хорошо разбирается.
Она поняла, что он говорит о палачах. Её передёрнуло: — Ален, а они, эти ужасные люди, правда, тебе подчиняются?
Перебирая губами её волосы, он задумчиво ответил: — видишь ли, Констанца, они числятся служащими моего ведомства, получают у меня жалованье. Но свою работу они выполняют по решению Королевского Суда. Да, я являюсь их начальником, но я не могу приказать им казнить того или иного человека потому, что мне так захотелось. И, согласись, их работа тоже нужна.
Констанца подняла голову и подставила ему губы, пробормотав: — не хочу об этом говорить, мне страшно! Поцелуй меня, Ален!
Он с удовольствием выполнил её просьбу, а потом, вздохнув, сказал: — мы обо всём поговорим, родная моя. Нам ещё очень много нужно узнать друг о друге.
