5. Однако в одном отношении можно с полным основанием сказать, что либерал занимает промежуточную позицию между социалистом и консерватором: он одинаково далек как от грубого рационализма социалиста, который хочет перестроить все социальные институты в соответствии с моделью, предписываемой его индивидуальным разумом, так и от мистицизма, к которому столь часто приходится прибегать консерватору. Либеральная позиция, как я ее описал, разделяет с консерватизмом недоверие к разуму постольку, поскольку либерал отлично осознает, что все ответы нам неизвестны, а к тому же он не уверен, что имеющиеся у него ответы верны, и не уверен даже в том, что мы в состоянии найти все ответы. И он не гнушается обращаться к помощи любых внерациональных обычаев или институтов, которые доказали свою действенность. Либерал отличается от консерватора готовностью признавать свое неведение и скудость наших знаний, не прикрываясь авторитетом сверхъестественных источников знания в тех случаях, когда разум его подводит. Следует признать, что в некоторых отношениях либерал – убежденный скептик[846], но при этом ему хватает скромности, чтобы не мешать другим искать счастья на свой манер и последовательно придерживаться этой терпимости, которая является сущностной чертой либерализма.
Нет никаких оснований считать, что это неизбежно означает отсутствие у либерала религиозных убеждений. В отличие от рационализма Французской революции, истинный либерализм ничего не имеет против религии, и я могу только сожалеть о той воинствующей и по существу нелиберальной вражде к религии, которой так пропитан континентальный либерализм XIX века. То, что такая вражда не является сущностной характеристикой либерализма, ясно показывают его английские предшественники, старые виги, у которых были очень сильные религиозные убеждения. В этом отношении либерал отличается от консерватора тем, что при самой глубокой религиозности он никогда не сочтет себя вправе навязывать свои религиозные взгляды другим и что для него духовное и мирское – это разные сферы, которые не следует смешивать.
6. Оказанного мною должно быть достаточно, чтобы объяснить, почему я не считаю себя консерватором. Многие, однако, почувствуют, что изложенная позиция вряд ли похожа на ту, которую они привыкли называть «либеральной». Поэтому я вынужден задаться вопросом, насколько это название подходит сегодня для партии свободы. Я уже говорил о том, что хотя я всю жизнь называл себя либералом, в последнее время у меня при этом возникают все большие опасения – не только потому, что в ОША этот термин постоянно провоцирует недоразумения, но также и потому, что я все глубже осознаю огромную пропасть, отделяющую мою позицию от континентального рационалистического либерализма и даже от английского либерализма утилитаристов.
Если бы либерализм по-прежнему означал то же самое, что он значил для английского историка, в 1827 году сказавшего, что революция 1688 года была «триумфом принципов, которые на сегодняшнем языке называют либеральными или конституционными»[847], или если бы все еще можно было, вместе с лордом Актоном, говорить о Бёрке, Маколее и Гладстоне как о трех величайших либералах, или если бы я все еще мог, вместе с Гарольдом Ласки, рассматривать Токвиля и лорда Актона как «типичнейших либералов XIX столетия»[848], я был бы только горд и сам носить это имя. Но точно так же, как мне бы хотелось называть их позицию истинным либерализмом, я вынужден признать, что эти люди решительно отвергали идеи, которые отстаивались большинством континентальных либералов, и что последними руководило преимущественно желание навязать миру сконструированную ими модель рационализма, а не стремление создать условия для свободного роста. То же самое по большей части верно и в отношении тех, кто считал себя либералами в Англии, по крайней мере со времен Ллойда Джорджа.
Поэтому приходится признать, что позиция, которую я назвал «либерализмом», не имеет ничего общего ни с одним политическим движением, носящим сегодня это имя. Сомнительно и то, что вызываемые им исторические ассоциации могли бы помочь успеху какого-либо движения. Следует ли в этих обстоятельствах приложить усилия для спасения имени от злоупотребления – вопрос, на который могут существовать разные точки зрения. Лично я все более склоняюсь к тому, что его использование создает слишком много путаницы, так что в качестве ярлыка оно стало скорее балластом, чем источником силы.
В США, где стало почти невозможно использовать слово «либерал» в привычном мне смысле, вместо него используется термин «либертарианец». Возможно, это и выход из положения, но лично я нахожу его исключительно непривлекательным. На мой вкус он слишком искусственный, похожий на суррогат. Я хотел бы найти слово, пригодное для описания партии жизни, партии, которая поддерживает свободный рост и спонтанную эволюцию. Но я безуспешно ломал голову в попытках найти подходящее слово.
