7. Однако следует помнить, что когда идеалы, которые я попытался сформулировать заново, впервые начали распространяться в западном мире, у представлявшей их партии было общепризнанное имя. Именно идеалы английских вигов вдохновили то, что потом получило известность как европейское либеральное движение[849], это их идеи увезли с собой американские колонисты, и потом руководствовались ими в борьбе за независимость и при создании конституции[850]. Прежде чем характер этой традиции изменился под влиянием Французской революции с ее тоталитарной демократией и склонностью к социализму, партия свободы была широко известна как партия вигов.
Имя умерло в стране, в которой оно появилось, отчасти потому, что со временем принципы, которые оно обозначало, перестали быть отличительной чертой конкретной партии, а отчасти потому, что люди, носившие это имя, не сохранили верность этим принципам. И в Великобритании, и в США в XIX веке партии вигов в конечном итоге дискредитировали это имя среди радикалов. Но поскольку либерализм занял место вигизма только после того, как движение за свободу пропиталось грубым и воинствующим рационализмом Французской революции, и поскольку нашей задачей должно быть освобождение этой традиции от навязанных ей сверхрационалистических, националистических и социалистических влияний, по-прежнему можно утверждать, что вигизм – исторически корректное название для идей, в которые я верю. Чем больше я узнаю об эволюции идей, тем больше я осознаю, что я просто нераскаявшийся «старый виг» – с ударением на слове «старый».
Признать себя старым вигом не означает, конечно, желать вернуться в конец XVII века. Одной из целей этой книги было показать, что доктрины, впервые сформулированные в то время, впоследствии продолжили расти и развиваться, и лет семьдесят или восемьдесят назад этот процесс еще не прекратился даже несмотря на то, что они уже не определяли главную цель какой-либо партии. С тех пор мы узнали много такого, что должно помочь нам заново определить их в более удовлетворительной и действенной форме. Но хотя их необходимо переформулировать в свете нынешних знаний, основные принципы остаются теми же, что были у старых вигов. Это правда, что позднейшая история партии, носившей это имя, заставила ряд историков усомниться в том, что у вигов были определенные принципы, но я могу только согласиться с лордом Актоном: хотя некоторые «патриархи доктрины имели самую постыдную репутацию, идея высшего права, стоящего над муниципальными кодексами, с которой начался вигизм, – это высшее достижение англичан и их наследство, оставленное стране»[851] и, добавим мы, всему миру. Это доктрина, составляющая основу общей традиции англо-саксонских стран. Из этой доктрины континентальный либерализм позаимствовал все, что есть в ней ценного. На этой доктрине основывается американская система правления. В своем чистом виде она представлена в США не радикализмом Джефферсона, не консерватизмом Гамильтона или даже Джона Адамса, а идеями «отца конституции» Джеймса Мэдисона[852].
Я не знаю, хороша ли эта попытка воскресить старое имя с точки зрения практической политики. То, что у большинства людей в англосаксонских странах, да и во всем мире, оно, вероятно, не вызывает никаких определенных ассоциаций, возможно, является его преимуществом, а не недостатком. Для тех, кто знаком с историей идей, это, вероятно, единственное имя, вполне выражающее смысл традиции. То, что для подлинных консерваторов, а еще больше для многих социалистов, ставших консерваторами, «вигизм» обозначает предмет их неприятия, говорит о том, что у них правильное чутье. Это слово обозначало единственный в своем роде набор идеалов, последовательно враждебных любой произвольной власти.
8. Может возникнуть вопрос, действительно ли имя так много значит. В такой стране, как США, где в целом еще сохранились институты свободы и где в силу этого защита существующего часто оказывается защитой свободы, возможно, не так уж и важно, если защитники свободы называют себя консерваторами, хотя даже здесь ассоциация с консерватизмом в силу заложенных в ней тенденций может быть поводом для беспокойства. Даже когда люди одобряют одни и те же институты, следует задаться вопросом, одобряют ли они их потому, что те существуют, или потому, что те желательны сами по себе. Общее сопротивление коллективизму не должно затемнять тот факт, что вера во всеобъемлющую свободу основана на открытости будущему, а не на ностальгической тоске по прошлому или на его романтическом превозношении.
