Контакты с утопленником полностью

Он смотрел на сына, видел, как тот удалялся, направляясь к выходу. А когда его фигура ступила в яркий круг солнца, ощутил в груди тепло какого-то прекрасного, светлого чувства. Перевел дух, чтобы прокричать «Удачи!».

— Дензуел, — произнес кто-то.

И каменные плиты вмиг покрылись белой паутиной трещин.

— Мние уочень жуаль егуо…

Звучащие протяжно, как на замедленных оборотах, слова раздавались где-то совсем рядом, и я сразу поняла: их произносил не господин Ридли, и не Вал, потому что они оба… окаменели. Один, подавшись вперед, со слегка приоткрытым застывшим ртом, другой — словно в арке скального проема, с поднятой в воздухе ногой, незавершившей шаг… Нечто похожее на стереофотографию. Голограмма?

— Мние стуолько рааз хотиелуось еуго уубить, а тиеперь… — продолжал… Кто? Я его не видела. Он спрятался где-то, не больше чем в метре-двух от меня!

Но здесь, в склепе, где здесь можно спрятаться? Где, кроме как… в каком-нибудь из гробов, белые трещины на котором мало-помалу расширяются, может быть, под напором мертвецов? Или ожидающей, потерявшей терпение пустоты…

— Мне действительно жаль. Он был очень несчастен, поэтому нуждался в семье, в людях. — «Обороты» пришли в норму, голос, правда, был какой-то глуховатый, неузнаваемый. — В близких людях, живя с которыми, мог бы рассказывать о сестренке. Только так он облегчал душу.

Замолчал. Замолчал, наверное, раскаявшись, что убил некоего Дензуела. Или… вот сейчас он нагнется надо мной! Надо мной, да, только я не видела себя. Неужели я тоже спряталась в узком гробовом мраке, подглядывая сквозь одну из расширяющихся трещин… И если он меня заметил, понял, что я его слышала. Он придет! Я затаилась. Другого выбора у меня не было: где бы я ни была, я тоже должна окаменеть, застыть. Как труп. Даже не дышать… притвориться. Но я не испытывала страха, наоборот, опускалась постепенно куда-то, в бездонную глубину белого мертвецкого покоя…

— Да и профессию свою он не любил, а здесь, у нас, находил от нее спасение, как и от одиночества. Этого ему было достаточно, в том смысле, что он не был алчным. Я, однако…

Узнала — говорил Вал! Но не тот, который застыл на выходе из склепа, а другой… Другой?! Значит, он не уехал, подумала я и как-то интуитивно уловила, что это, на первый взгляд, абсурдное объяснение его двойного присутствия, по сути дела, соответствует истине.

Истина — мелькнуло у меня в голове какое-то воспоминание. Какой она была тогда? Почему те двое… Щелк! Трещины гроба сомкнулись, исчезли словно молниеносно зарубцевавшиеся раны. Исчезала — как бы, как бы — и я…

…он перевел дух до конца, чтобы крикнуть «Удачи!» Но только простонал. Вал его не услышал, продолжая удаляться, теряясь из виду. Неужели навсегда?

Джонатан медленно приложил руку ко лбу. Он чувствовал, словно в силу какой-то телепатической связи, как там… непонятно где, то странное, наводящее на него ужас и одновременно притягивающее его существо вновь начинает подниматься. Ему даже казалось, что он уже внутри самой его сущности. Знакомой, ставшей нечеловеческой от человеческой боли из-за человеческих потерь. Нечеловечески освирепевшей от решимости освободиться от боли. И больше не терять. Никого из тех, через кого можно вернуть потерянное.

Понятной.

«Да, сейчас и я не человек — убеждал себя Джонатан, объятый опьяняющим чувством единения с Ним. — Я больше, чем человек. Дух мой вечен!»

Они поднимаются вместе из неизмеримых глубин. Тяжесть на них убийственная, но они превозмогают ее, сбрасывая инстинктивно… непонятно что, и только смутно улавливают — или, может быть, улавливает только Джонатан, что это в сущности что-то живое, чье-то человеческое сопротивление. Его собственное. О, оно для нас ничто!