Контакты с утопленником полностью

Она медленно повернулась ко мне. Она была точно такой же, как тогда, когда я в первый и последний раз видела ее живой. Ее лицо, все еще лишенное мимики, казалось абсолютно пустынным в овале черной рамы волос. Отяжелевшие от беременности груди слегка колыхались, словно дышали, а по молочно-белой коже ее огромного живота пробегала мелкая дрожь — ребенок шевелился. Она сложила руки на утробе, словно хотела защитить его там, и потом вдруг внезапно отступила к Алексу. Ошеломленный, он едва успел отскочить в сторону. Но она снова двинулась к нему, опять же задом, все так же глядя мне в глаза — она, по видимому, видела его через них. Алекс сделал еще один шаг в сторону, попытался сделать другой, но оступился, чуть не упал. И явно понял, что ему все равно от нее не скрыться. Что он или утонет в болоте, или Тина его настигнет.

Он обогнул ее, возвращаясь на прежнее место, и взялся за прут. Вытащил его из грязи, замахнулся на Тину. Заостренный конец прута глубоко вонзился в ее живот… но через миг, словно вытолкнутый оттуда пружиной, выскочил оттуда, чуть не угодив в него самого. Он, однако, очень быстро восстановил равновесие, потом схватил прут уже обеими руками и снова замахнулся — на сей раз на меня, прут был устремлен прямо мне в грудь… И тот опять отскочил. От тела Дензела Халдемана! Нетленный, неуязвимый, этот человек уже мог позволить себе быть человечным. Он неожиданно возник передо мной. Алекс начал обходить и его, но был встречен. Арнольдом! Стариком в белой одежде, которую, теперь и навсегда, невозможно запятнать никакой грязью. Только Джонатан Ридли продолжал стоять неподвижно, взирая вдаль перед собой. Ждал, теперь, по-видимому, совершенно конкретно того, кто до конца так и остался утопленником в своей лишенной простора жизни.

Ждала его, несмотря ни на что, и я.

Пыхтение и чавкающие шаги напомнили мне, что Алекс возобновил усилия отойти к берегу. Потом Арнольд и Дензел отошли от меня, и тогда я перехватила его взгляд. Его глаза, остекленевшие в прорезях маски, были похожи на янтарные шарики с впечатанными в них, словно застывшие в янтарной смоле насекомые, паникой и ужасом. Он беспорядочно размахивал прутом, его качало из стороны в сторону среди грязи, все еще доходившей ему до колен, а Тина с легкостью шла по поверхности, следила за ним, наклонив голову, и вовсе не спешила к нему приближаться. Она просто следила… пока он не выдержал, отшвырнул прут, стащил маску вместе с обслюнявленной марлей, отбросив и их, задышал жадно, широко открыв рот. Зашагал с заметной тяжестью, причем, почему-то, обратно ко мне.

Тогда Тина его настигла. Наступила на него… почти так же, как он переступал в болоте. Я услышала, как он приглушенно воскликнул, но скоро его голос совсем исчез. Тина топила его тело с кошмарной медлительностью, обволакивая его снаружи… да, она надевала поверх его водолазного костюма самое себя — абсурдная живая одежда! Ее кожа растягивалась, уже натянутая до прозрачности, и в какой-то ужасающий миг я увидела сквозь нее голову Алекса, там внутри, где-то между ее животом и грудью; его лицо с то сдувающимися, то раздувающимися щеками, сжимающееся и разжимающееся, как чудовищная диафрагма. Мне стало плохо, но… я увидела ребенка у нее в утробе! Миниатюрный, но неуязвимый человечек, заново сотворенный из чистейшего, сияюще-белого Света. И в этот миг я почувствовала… что улыбаюсь, грязь возле моего рта стала осыпаться в виде пыли и красноватых чешуек…

Потом Тина — по существу ее образ из прошлого, опять уплотнился, скрыв в себе ребенка. И Алекса. Вместо него, сейчас передо мной стояла она, утонувшая по колено в болоте. Она отняла у него его плоть. А я знала, что постепенно полностью отнимет и его жалкое, давно деградировавшее сознание… Эта женщина уже не фантом! — поняла я и вдруг задрожала. Она из плоти и крови, а Алекс… он почти не существует в данный момент, его нет как отдельно взятой личности. И значит… может быть…

— Тина! — воскликнула я, поперхнулась, закашлялась, даже в глазах у меня потемнело; иногда надежда тоже оказывается трудно выносимой. — Тина… Тина… Иди и освободи меня! Развяжи эти веревки… прошу тебя, Тина!

Она кивнула… но не мне, не старикам или Дензелу, которые время от времени двигались за ее спиной. Кивнула, словно в знак приветствия… пустому пространству сбоку от меня.

— Мое имя Тина, — произнесла она грудным голосом и шлепая тяжело-тяжело по грязи, пошла дальше. — Прошу тебя, скажи мне «Тебе больно, Тина?» Или нет! Лучше так: «Тебе очень больно, милая Тина?»

Она остановилась, наклонясь в ожидании, и я… поняла, что не существую для нее — сейчас. Что она видит меня и разговаривает со мной, но… тогда, во время нашей единственной встречи. Потому что, несмотря на «свое» живое тело, Тина была мертвой. И могла существовать в настоящем только как фантом…

— Нет! — «ответила она мне», и ее лицо вмиг озарилось, перестало быть пустынным. — Абсолютно не больно! Ну, ты вряд ли поверишь, но я хочу этого ребенка…