Контакты с утопленником полностью

Он повернулся, довольно крепко взял меня под руку, и мы пошли вместе вниз по лестнице. На нем был длинный, элегантно застегнутый черный дождевик, на котором, тоже как-то элегантно, поблескивали мелкие капельки воды. На его лице застыла широкая радостная улыбка, а глаза, до вчерашнего дня так приятно ласкающие своим сердечным золотисто-коричневым теплом, сейчас имели выражение, точнее сказать, невыразительность, закопченного до коричневого цвета стекла — словно он «приготовился» наблюдать через них предстоящее солнечное затмение.

— И ты не спросишь, зачем я тебя искал?

— Нет… Не спрошу.

Он, однако, продолжал, причем необъяснимо возбужденным голосом, то заговорщически понижающимся, то патетически повышающимся:

— Слушай! Есть одна очень пожилая женщина, самая старая в городке, живет с правнуком. Иду к ней! Я решил еще раз порасспрашивать ее о сиделке второго Джонатана Ридли. Тогда ей было пятнадцать лет. Только вот… ооох, только я ходил к ней уже три раза, и все три раза ее рассудок был не слишком ясным! Но говорят, у нее бывают периоды просветления, и… если ты пойдешь со мной, я уверен, что она сразу все вспомнит!

Я даже не поинтересовалось, откуда у него взялась эта «уверенность». Я молчала.

— Пошли, Эми, не отказывай мне. Пошли, пошли! — Мы дошли до вестибюля, и Алекс с весьма грубой настойчивостью потянул меня к въездным воротам. — Ну что тебе стоит. О, ты расшевелишь ее мозги! А стоит ей один раз вспомнить… Старикам легче вспомнить подробности из далекого прошлого, чем то, что произошло совсем недавно. Пошли!

— Отпусти, — попросила я его, при этом меня все сильней одолевала навязчивая мысль, что у него не все в порядке, что в данный момент у него самого, как у той женщины, а может, как и у меня, рассудок не совсем ясный.

Ну вот, он поморщился в ответ на мою просьбу, но уже в следующий момент радостная улыбка, в гротескном сочетании с закопченной невыразительностью глаз, опять вернулась на его лицо — словно кто-то приклеил к этому лицу клоунскую маску.

— Но Эми, после нашего вчерашнего разговора у меня создалось впечатление, что тебя заинтриговало мое расследование! А теперь необходимо его форсировать… особенно после прошлой белой и волшебной ночи!

— Отпусти, — повторила я.

Он неохотно отпустил мою руку, похоже, частица хорошего воспитания осталась у него даже и после так называемой «белой и волшебной» ночи, которая непонятным образом наложила глубокий отпечаток на его вид и поведение, и вообще на всю его личность.

— Я уезжаю, — сообщила я, больше самой себе, чем ему. — Сей же час, сию же минуту.

А он посмотрел на меня проникновенным взглядом и покачал головой, словно обнаружил нечто особенно важное, связанное со мной, какую-то мою тайну, о которой я и сама еще не подозреваю.

— Нет. Ты не можешь уехать, — сказал он мне.

— Почему ты так думаешь? — спросила я со страхом, так как… и сама думала, а точнее, чувствовала то же самое.

— Ты останешься в имении, Эми. И если мне удастся его купить, ты все равно останешься здесь. Ты будешь здесь всегда. До конца!

— Ооо! — вздохнула я, немного успокаиваясь, — ты думаешь, что мне некуда ехать? Наверное, узнал о моем отце…

— О твоем отце?

— Ну да, что он уехал…

— Нет, нет, я ничего о нем не знал… Сожалею. И, кажется, я выразился не достаточно ясно. Даже будь у тебя тысяча мест, куда ты можешь уехать, ты просто не смогла бы этого сделать. Имение не отпустит тебя. Капкан уже защелкнулся и для тебя, и для меня, и для остальных. В твоем же случае он, этот капкан, как бы… двойной. Да, так должно быть. И это совсем не плохо… Так будет лучше для всех, поверь!

Он выдал себя, сказала я себе вяло. Они сговорились с госпожой Ридли внушить мне, хотя и разными словами, одни и те же… свои желания. Все еще неизвестные мне, но без сомнения, патологические желания, осуществление которых — кто знает каким образом — зависит и от моего присутствия здесь.

— Впрочем, — заговорил снова Алекс, — я вчера забыл напомнить тебе еще один, не менее мистический факт: у капитана Ридли тоже был глухой слуга, имя которого тоже было Арнольд!

Он помолчал, глядя на меня выжидающе, видимо, думал, я спрошу его, что общего между «мистическим» фактом и всем тем, что он мне наговорил до этого. Потом разочарованно произнес «до свидания» и пошел. Его дождевик нарушал своим шуршанием тишину застывшего воздуха, черные мокасины поскрипывали… вызывающе, когда топтали потертый, обветшавший с незапамятных времен ковер. И хотя до ворот было всего несколько шагов, у меня возникла иллюзия, что блестящий черный силуэт мужчины идет, идет до них слишком долго, словно ворота отодвигаются от него все дальше и дальше. Но и от меня тоже… Наконец, на их месте возник серый прямоугольный кусок дождливого дня, втянув в себя и силуэт, и шуршание, и поскрипывание, а потом медленно сузился, исчез… или сам день превратился в дубово-коричневый?