Вначале Максим чувствовал себя неуютно в компании незнакомых людей, в помещении без единого окна, под давящим каменным сводом. Ему казалось, что потолок вот-вот рухнет и раздавит его, но, по мере того, как на праздничном столе появлялись все новые яства, а под столом росла батарея опустевших бутылок, настроение у него улучшалось. Родичи Дирука знали толк в еде, питье и неспешной беседе. Мужчины все, как на подбор, степенные, крепкие, с окладистыми бородами, одетые в праздничные атласные кафтаны коричневого, бордового и темно-зеленого цветов. Женщины - строгие на вид, с аккуратно подобранными волосами, в кружевных белоснежных блузках. На груди у многих переливались драгоценные броши, а у мужчин висели тяжелые золотые цепи со знаками ремесленных гильдий. Гномы считались хорошими ювелирами.
Глава рода, 120-летний Брор, с гордостью оглядел резвящихся на ковре праправнуков, погладил длинную седую бороду и взял в руки кубок. Показно откашлявшись, он дождался всеобщей тишины и произнес традиционный тост, пожелав всем стать лучшими мастерами в своем деле и прославлять род. Потом он решил сказать несколько отдельных напутствий. Четвертому внуку Дируку пожелал поскорей заключить долгожданный союз с Крондот, покончить с мальчишескими глупостями и поселиться в родовом доме, объединившись с семьей. Крондот, сидевшая по левую руку от жениха, улыбнулась и закивала деду. Дирука она ткнула в бок:
- Слушай, что старшие говорят! Сколько можно скитаться?
Дирук невольно съежился, покосился на Максима и торопливо заговорил о сложностях работы спасателей.
- Ничего, - успокоила его Крондот, - как поженимся, я с работой тебе помогу. Может, сама в спасатели пойду, а может, тебя кузнецом сделаю.
Глядя на крепкий, плотно сбитый стан Крондот, на сильные руки и короткую, почти мужскую стрижку, Максим почему-то не сомневался, что и то и другое у гномицы получится.
Начался пир. Во время всеобщего веселья, Максу опять вспомнилась Мариника, подумалось, что может, не будь он спасателем, все у них вышло бы по-другому, жили бы сейчас вместе, может, уже и детей бы завели.
Кто-то заботливо подливал Максу в кубок вино, он пил еще и еще. Ури, кузен Дирука, взялся играть на банджо, несколько пар пошли танцевать. Крондот поправила сарафан и, взяв Дирука под руку, повела в круг. Видя, как она обнимает гнома за могучую шею, как ластится и улыбается ему, у Максима защемило сердце, он понял, что пора уходить. Что-то сорвалось с тормозов в душе у командира спасателей и отчаянно понесло его на подвиги.
Вечер незаметно скатился в ночь. В "Старой мельнице" праздник был в самом разгаре. Танцовщицы на сцене размахивали юбками и в такт поднимали не слишком стройные ноги. "Мельница" - заведение не дорогое, зато с достойной выпивкой, свежими закусками и таким нежным жарким, что его можно есть без ножа. После нескольких кружек местной браги даже хозяйка таверны, старая атлантка Зыргиль, начинала казаться вполне привлекательной женщиной, хотя гости, видевшие ее впервые, обычно шарахались как от смерти. Дряблую, сероватую кожу Зыргиль обильно посыпала сверкающей пудрой, одутловатое, вытянутое лицо с объемным вторым подбородком украшала косметикой самых ярких цветов, а платья выбирала очень открытые и унизывала драгоценностями, словно гномский ларец. Надетых на Зыргиль украшений с лихвой хватило бы для лавки средних размеров, хотя злые языки поговаривали, что все это лишь яркая бижутерия.
Зыргиль обожала внезапно выглянуть из-за шторы, закрывающей вход в кухню таверны, и, насладившись произведенным эффектом, кокетливо поводя плечами, пройтись меж столиков. При этом она улыбалась, обнажая желтоватые крупные зубы, и игриво перекидывала через плечо огненно рыжие, крашеные локоны. Обычно от такого зрелища публика прекращала есть и, открыв рты, смотрела на хозяйку. Такое поведение гостей казалось Зыргиль верхом восхищения ее персоной.
Когда и как на коленях у Макса оказалась тоненькая светловолосая девчушка, он не помнил. Худенькая шейка торчала из-под рюшей светлого платьица, худые, цыплячьи ножки свисали вниз. И, если бы писклявый голосок ночной жрицы не вещал о любовных утехах, а пальчики не ласкали Максов затылок, ему могло бы показаться, что дева - выпускница общей школы.
- Зачем ты занимаешься этим? - стараясь говорить внятно, спросил Максим.
Девчонка внушала ему не страсть, а жалость.
- Чем этим? - пропищала она. - Ах, этим! Ну, мне нужны деньги.
Далее она начала рассказывать какую-то слезливую историю, но в чем была ее суть, Максим не смог разобрать. Закончилось повествование на втором этаже таверны, в спальной комнатке, целиком состоящей из огромной кровати. Темно-бордовое постельное белье казалось кровавым, хотя его цвет объяснялся не экзотичностью местных нравов, а тем, что на нем была не заметна грязь.
