...На этот раз моджахеды ударили со всех сторон, взяли "блок" в правильную осаду. Бой продолжался до темноты. Позже налетели вертушки и, разбросав осветительные люминисцентные ракеты с парашютиками, взмыли вверх, уступая плацдарм бомбардировщикам. На "блоке" все замерло. Было непонятно, как это ни одна бомба, ни один снаряд не рванули на территории "блока". Летчики утюжили скалы, кишлак, небольшую мелкую речушку, резко меняя ее русло, выбрасывая высоко вверх камни с ее многовекового дна и расплескивая драгоценную влагу на мертвый камень гор. Через полчаса самолеты ушли, надрывно сопровождая свой след эхом.
Пыль постепенно улеглась, и страшная картина открылась всем: кишлака не было, было все, что угодно, кроме жилья человеческого; камень и глина, составляющие дома, просто-напросто рассыпались по каменистой почве, придавая местности ее первоначальный, первозданный вид. На эти площадки садились три вертолета, готовые принять в себя гарнизон не нужного уже "блока". Это раньше, еще до "блока", здесь проходили древние торговые пути. В этом кишлаке караваны всегда останавливались, подкреплялись перед дальней дорогой, запасались водой и приносили небольшому горному кишлачку богатство и славу.
Солдаты быстро грузились, а Рахимбобоев их все подгонял и подгонял.
Пашка в это время был уже далеко. Он упрямо лез по скале вверх, таща с собой только вещмешок с оставшимся тряпьем и автомат с полупустым магазином.
Глава 14. Пашка. Часть 2
Пашка брел по пыльной, прокаленной злым солнцем земле. Жаркий день разгорался с новой остервенелой силой. Цикады трещали в недалекой зеленке. В звенящей тишине их стрекот, как острым лезвием, резал слух, напоминая о том, что Пашке давно хотелось пить. Фляга опустела часа три назад, когда Пашка прятался в узкой скальной расщелине от пролетавших над ним вертолетов, направлявшихся на прочесывание того района, где остались разрушенный кишлак и брошенный, уже никому не нужный, "блок". Пашка издалека услышал свист двигателей вертушек и поспешил к скалам, в которых нашел ту самую щель. Вертолетчики охотились за любой движущейся целью и плевать им было, кто там бредет, главное, что в руках у мишени есть оружие. Если афганец, так нечего бродить по пустыне, вынюхивать, кого же можно грохнуть. Если наш, то тоже нечего в одиночку шастать. Не мы, так духи приговорят, и опять же из этого ствола по нашим долбить будут. Такова философия здешней войны. Пашка чувствовал себя дезертиром, хотя все внутри него протестовало против этого определения. Разве он защищал свою Родину?! Да нет. А что же он защищал? Сколько раз сопровождали своей ротой какие-то странные караваны, состоящие из русских и афганцев от пакистанской границы до Шинданда, а там передавали их другим солдатам, странно молчаливым и совершенно здоровым. Караван не трогался с места, пока рота не уходила на расстояние, когда все становилось едва различимым.
Ну это ладно. А с какой стати он, Пашка, должен убивать безоружных и беззащитных людей, виноватых перед Пашкой только в том, что они мусульмане, что не хотят они просто-напросто жить так, как живем мы в своей стране, такой же непонятной для них, как и Афган для нас. Ну не хотят они этих заводов, колхозов, партии н Ленина. У них есть своя партия и свой Ленин - Аллах. Он для них - ум, честь и совесть, он им указывает, как жить и что делать. Почему же Пашка и другие пацаны должны вбивать в головы правоверных, что в этом-то они и не правы?!
Пашка ушел с "блока" ни на что не рассчитывая, понимая, что он- отрезанный ломоть, и к какому бы берегу он не прибился, везде ему крышка. Но последнее, что умирает в человеке - это надежда. И Пашка брел в неведомое своей судьбы.
