— Если ее нет в списках — нельзя. Она подала заявку миссис Фос, секретарю Приемной комиссии? — Швейцар говорил еще медленней, чем качал головой. Выяснилось, что о Грайсе их известили, но про Тельму никаких указаний не дали. И значит, его они пропустить могут, а ее нет.
Грайс хотел было начать спор, но вспомнил, что он и так опоздал. Вот ведь забавно — всякий раз, когда у него плохо со временем, ему преграждают путь однорукие швейцары.
— Ничего не поделаешь, Тельма, — сказал он.
Сначала ему показалось, что она проторчит тут до ночи. Пожимая плечами, шаркая по полу подошвами, и бормоча: «Эх, не получилось… А может, все-таки попробовать?» — она топталась перед швейцарами, явно не зная, как же ей теперь быть. Но потом уныло утопала к лестнице, и Грайс, радуясь, что отделался от нее, открыл, с разрешения очкастого швейцара, стеклянную дверь.
Как он и предвидел, перед ним был плохо освещенный, перекрытый поверху дубовыми брусьями зал с устоявшимся, хотя и едва заметным запашком школьных обедов. У дальней стены возвышалась просторная сцена, и над ней — арка из клееной фанеры, сделанная совсем недавно. Грайс, никогда не бывавший в любительском театре, смутно предполагал, что, войдя, увидит на сцене Пам, красящую какие-нибудь декорации или, пожалуй, надзирающую за окраской декораций, и снующих мимо нее любителей, которые таскают по залу экзотические штуковины из папье-маше; а режиссера или постановщика, или как он там у них называется, Грайс представлял себе похожим на гомосека, и он должен был стоять, уперев руки в бока, и убеждать актеров, чтобы они играли живей и непринужденней. Но сегодня любители устроили, по-видимому, генеральную, да к тому же ещё и публичную, репетицию: человек восемьдесят или даже девяносто сидело в зрительном зале, а на сцене несколько артистов — наверно, сливки альбионской труппы — разыгрывали пьесу, в которой Грайс тотчас же узнал комедию Оскара Уайльда, где не то Эдит Эванс, не то Сибилла Торндайк спрашивает: «Вы говорите — саквояж?» Никаких декораций на сцене не было, и Пам их вовсе не красила, а, разодетая в пух и прах по моде начала века, объясняла Ардаху — Грайс его сразу узнал, несмотря на приклеенные бакенбарды, — что она, мол, хотела бы влюбиться в человека по имени Эрнест. Стало быть, ее предложение поставить «Он пришел» отклонили, Грайс очень удивился, что на генеральной репетиции и Пам и Ардах держат в руках текст, причем Ардах явно не помнил из своей роли ни единого словечка. Похоже, что альбионские любители всегда репетировали свои пьесы в театральных костюмах, чтобы сжиться, так сказать, с образом. Пам выглядела очень мило, а играла, как решил Грайс, не хуже знаменитой Глинис Джонс. Зато Ардах, по его мнению, больше напоминал обезьяну с бакенбардами, чем артиста.
Когда Грайс вошел, к нему устремился Сидз, и, судя по тому, что он болтался у входа, его, видимо, держали здесь в статистах, да еще и заставляли работать по совместительству капельдинером. А ведь послушать Сидзовы самодовольные разглагольствования про альбионскую труппу — покажется, что без него она моментально захирела бы и распалась.
Он встретил Грайса очень странно: запрокинул голову, поднял вверх палец, затряс им и придушенно захихикал, будто ушутил над ним обидную, но веселую шутку, А потом, давясь от смеха, прошептал:
— Я же говорил, что мы с вами
Не зная, как отнестись к его словам, Грайс пошел за ним по центральному проходу и сел в указанное кресло неподалеку от сцены, опять же не понимая, зачем Сидзу понадобилось точно указывать ему место, если вокруг было полно свободных кресел. Однако он послушно но сел именно там, где тот его посадил — рядом с единственным зрителем в этом ряду, который сразу же повернулся к нему, многозначительно подмигнул и хрипато сказал:
— Так вы, стало'ть, тоже решили послушать эту лабуду?
Ваарт на сцене любительского театра? Человек с культурными запросами мелочного торговца — артист? Ничего подобного Грайсу и в голову не могло прийти. Но сейчас-то его интересовало другое: ему хотелось понять, где весь день ошивалась эта компания — Ваарт, Ардах, а главное, Сидз и Пам. Они, похоже, неплохо провели времечко в каком-нибудь баре, намеренно не взяв его с собой.
