Один из директоров — а Грайс не сомневался, что перед ним именно заседание совета директоров, — немного напоминал президента Картера, другой, по виду профессор, походил на Дэйм Маргарет Резерфорд. Третий, сидящий к вентиляционной решетке спиной, повернулся, чтобы передать соседу какой-то листок, явил Грайсу профиль весьма влиятельного министра, который часто выступал в телевизионных передачах с полемическими речами по самым разным вопросам, так, что невозможно было определить, каким же он ведает министерством. Министр тут же опять повернулся к соседу и на этот раз не отворачивался довольно долго — судя по мимике и жестам, шутливо извинялся, что передал не ту бумажку, какая требовалась, а потом передавал нужную, — и у Грайса не осталось ни малейших сомнений. Его профиль так удивительно походил на профиль министра, потому что он министром и был.
Однако больше Грайс ничего в конференц-зале не разглядел. Он услышал скрип стальной двери на плохо смазанных петлях, оглянулся и увидел в дверном проеме однорукого швейцара.
Тот ли это швейцар, который поймал его несколько дней назад на третьем этаже, дядюшка ли Тельмы из Архивного сектора или какой-нибудь другой воин из армии взаимозаменяемых одноруких стражей, бродящих по «Альбиону», Грайс размышлять не стал. Сиганув со своего эмалированного насеста прямо к двери — при воспоминании об этом его потом всегда поражала собственная ловкость, — он оказался за спиной у шагнувшего вперед швейцара и помчался по узкому коридору. На его счастье дверь лифта оказалась открытой. Однако даже панический ужас не помешал ему составлять на бегу оправдательную историю, из коей явствовало, что он сидел себе спокойно в «Лакомщике», когда к нему неожиданно подошла Тельма и предложила показать поворотный механизм, который он очень хотел посмотреть, так как интересуется техникой с детства; а про запретные зоны и лифты ему решительно ничего не известно,
Повинуясь инстинктивному желанию затеряться в толпе служащих, Грайс поднялся к себе на восьмой этаж. Но никакой толпы он там не обнаружил. Видимо, его сослуживцы решили, что, раз мебели все еще нет, обеденный перерыв можно считать естественным завершением рабочей недели.
Плохо, что ему не удалось притаиться среди сослуживцев, но уход Пам он воспринял особенно болезненно. В случае каких-нибудь осложнений она была бы неоценимым союзником, А кроме того, он многое хотел ей рассказать. Да и с точки зрения их личных отношений она поступила по-свински, не дождавшись его: они ведь хотели сходить в кино, и сегодня как раз подвернулся удобный случай.
Торчать на потеху оперхозяйствснникам одному в отделе было глупо. Ему, конечно, хотелось узнать, чем кончился допрос Тельмы возле конференц-зала (если швейцар не отвел ее к своему начальству), но было неизвестно, когда она вернется и вернется ли вообще. Ее ведь запросто могли уволить. Да его и самого-то могли уволить. Ему вовсе не хотелось, чтобы такая угроза висела над его головой до понедельника, но и болтаться тут без всякого дела в ожидании приговора тоже не хотелось. Эх, зря он не посмотрел, когда наткнулся на внутриальбионский справочник, какое выходное пособие выплачивают здесь увольняемым служащим.
В автобусе, по дороге к Лондонскому мосту, Грайс попытался придумать, чем он объяснит жене свое неожиданно раннее возвращение. Если ему удастся убедить ее, что его отправили домой из-за намеченной на понедельник или, скажем, вторник сверхурочной работы, мечта о походе с Пам в ресторан обретет вполне реальные черты. Но он как-то ни на чем не мог сосредоточиться, голова у него шла кругом. В каждом втором прохожем он узнавал то министра из альбионского конференц-зала, то министра внутренних дел, а то и вовсе премьера. Тротуары вокруг просто кишели однорукими швейцарами, особенно когда автобус останавливался у светофоров. Кондуктор напомнил ему Мохаммеда Али, женщина на заднем сиденье — певицу Джоан Баэз. Возле какого-то винного бара ему примерещились Пам и Сидз; полисмен-регулировщик был похож на Копланда, но, слегка повернувшись, превратился в актера Мервина Джонса; а когда автобус подъехал к Лондонскому мосту, Грайс увидел миссис Рашман и Хакима, шагавших в сторону фабричного заречья. Про этих-то, правда, Грайс мог бы поклясться на целой стопе Библий, что это именно они.
А впрочем, вздор. Миссис Рашман не завтра, так послезавтра уезжала в свадебное путешествие, и у нее, конечно, были дела поважней, чем прогулки с Хакимом по улицам, не говоря уж о том, что Хаким в это время нежился на солнечном пляже в Альгарве. Нет, открытки от него сослуживцы пока не получили, но, может быть, в «Альбионе» и не принято присылать из отпуска открытки. (Жаль, если так. На его прежних службах, приклеенные к окнам и архивным шкафам, они очень украшали контору. Без них контора как бы и конторой-то не была.)
