— Далеко, — потёр подбородок папаша. — Северная Периферия. Это прыжков пятьдесят от Тюмени, а ещё до неё лететь. С учётом обратного пути — целых полгода. Сколько?
У меня загорелись глаза. Начался любимый эпизод переговоров — соглашение о сумме.
— Что сколько?
— Сколько вы можете дать за это?
— Двенадцать, — Рахим поджал губы.
— Двенадцать тысяч⁈ — Арсен вскочил, начал собирать вещи и демонстративно отправился к выходу. — Да вы офигели! Мы поехали! Нет, так мы не можем.
— Мало. Очень мало, — подтвердил отец. — У моего экипажа столько стоит месячное жалование! А тут — полгода.
— Да стой! Стой же ты, дубина! — Рахим привстал, прикрикнул на Арсена, затем понизил голос. — Сядь. Двенадцать… процентов от суммы. Это примерно сто шестьдесят тысяч в нынешнем курсе. По рукам?
Отец протянутую руку не пожал.
— Нет. Ты забываешь расходы — на парковку, на пошлины, на дефлюцинат и уран, на взятки — сумма должна быть как минимум втрое больше. Меньше чем за треть суммы — не согласимся.
— Пятнадцать, — стиснув зубы, прошипел Рахим. — Больше мои хозяева не могут дать. Я оторвал свои три процента от сделки.
— А сколько всего тебе дают, Рахим? Нам-то ты можешь сказать, мы же друзья с тобой, — папаша улыбнулся — максимально искренно, насколько позволяла ситуация. — Наверняка же не меньше четверти?
— Восемь… десять процентов, — выдавил из себя Рахим.
— А, давай нам семнадцэть-восемнадцэть, а тебе четыре-пять, по рукам⁈ — Арсен подставил свою волосатую ладонь.
— По… рукам, — недолго думая, Рахим согласился.
А я тем временем откинулся на спинку стула и заржал. Я уже знал, какой цирк ожидает нас на борту.
На браслете тем временем отобразилось
— Дефлюцинат! Идиотина! Дубина! Три класса сельской школы! — голос отца я услышал задолго до появления в кают-компании.
Название «кают-компания» прилепилось к верхней палубе после Дины. Звучало настолько нелепо, что мне даже понравилось. Вся верхняя палуба нашей посудины была без стенок, и уголок, в котором мы собирались на перекусы, отделялся от туннелизаторов, моей временной спальни и складов стеллажами, кое-как набросанными плитками гипсы, принт-чугуна и небоскрёбами из коробок.
Времени оттащить кровать обратно в свою спальню пока что не было, и я оставил её, как есть, в отсеке.
«Завет Ильича», разливал кофе по кружкам, опасливо озираясь одноглазой камерой в сторону лестницы. Корабельные андроиды в Империи давно были под запретом как потенциально-опасные устройства, к тому же, источники безработицы на малых планетных телах. Возить его на большинстве маршрутов приходилось тайно. Мне кажется, железяка была даже рада возможности спокойно погулять по верхней палубе и высунуться наружу на мелких космореспубликах вроде Иерусалима.
— Шон Рустемович проявляет признаки агрессивности. Рекомендован спокойный тон беседы, — сказал Ильич. — И не забудь удалить следы запуска консольного приложения, не рекомендованного для запуска…
— Удалил. Я тебе когда-нибудь перепрограммирую. Перестань говорить протокольным тоном очевидные вещи.
— Партия запрещает роботам шутить. Зато мы говорим всегда по делу и не мелем зря языком. А за перепрограммирование в соответствие с кодексом о государственной собственности…
— У тебя и языка-то нет… — перебил я андроида и прислушался.
Похоже, переобувались в домашнее.
— Да что ты так ополчился-то на меня, брат? Я же и так поднял до восемнадцати! Двести шестьдесят тысяч — это же огого! Это чистыми сто пятьдесят прибыли! Можно второй траулер купить! Особняк! Остров целый свой на Таймыре!
Батя как-то обмолвился, что мечта была у Арсена — сбежать в Таймырское царство, осесть там и разводить овцебыков и прочих индрикатериев. Скорее всего, они оба так шутили, но звучало весьма сомнительно с точки зрения законодательства.
— Про остров на Таймыре мы ещё в присутствие куратора поговорим, а про проценты я тебе, балда, повторяю! Вовсе не десять процентов они ему отсыпают, а минимум двадцатку! Мы могли до двадцати пяти — двадцати семи точно договориться!
— Да не могли же! Говорю! Он бы больше не поднял!
Сапожищщи загремели по лестнице, и батина лысеющая шевелюра, наконец, показалась в лестничном проёме.
— Гага, ты видел⁈ Что он учудил⁈ Сотни! Сотни нас лишил! Этот хмырь после слов Арсена даже до двадцатки не стал поднимать! Дефлюцинат!
Обзывать меня и Арсена космическим планктоном отец страсть как любил. Но я, всё же, поддакнул отцу.
— Арсен, ты не прав. Можно было сторговаться на большую сумму.
— Мамой клянусь, я и собирался дальше торговаться! А восемнадцать — так, предложил! — старпом уже готов заплакать от раскаяния, но признаваться в нашей с отцом правоте не собирался. Чтобы разрядить ситуацию, я спросил отца:
— Как полетим? Путь неблизкий.
Отец устало плюхнулся на табуретку и махнул Ильичу:
— Карту сектора дай.
Над столом размахнулась слегка дёргающаяся от кофейных испарений карта звёздных скоплений и «коридоров» — тонких нитей, связывающий кластера-регионы космических держав.
