Я предположил, что в этом она была недалека от истины, поскольку все они были женщинами. А почему бы женщинам не быть тщеславными, если они столь драгоценны, желанны и красивы? Как мужчины могут не жаждать их и не хотеть сделать их своими рабынями? Каким надо быть слабым инертным глупцом, чтобы не хотеть владеть хотя бы одной из них? Настолько жидкой должна быть кровь того, кто не станет рассматривать их естественной собственностью мужчин? А какая женщина может быть наделена большим правом на тщеславие, чем рабыня, женщина из женщин, отобранная знатоками для торгов? Так что нет ничего удивительного в том, что свободные женщины так её ненавидят. Разве само её присутствие не было укором для менее привлекательных женщин? Разве ошейник не является символом её качества, а клеймо, выжженное на её бедре — это ли не несмываемое свидетельство её желанности? Разве само её присутствие не говорит нам: «Мужчины нашли меня привлекательной, желанной, красивой и возбуждающей настолько, что захотели видеть меня я в ошейнике»?
— Я смотрю, Ты ещё и дерзкая рабыня, — заметил я.
— Нет, Господин, — поспешила заверить меня она.
— Плеть быстро выбивает это из рабыни, — напомнил ей я.
— Да, Господин, — вздрогнула девушка.
Моя рука потянулась к раздевающему узлу её туники. Лёгкого рывка было бы достаточно, чтобы это насмешка над одеждой стекла на её бедра, а если бы она стояла, то легла бы лужицей вокруг её лодыжек. Кейджер учат изящно выходить из такой туники. Я не сомневался, что и она сделает точно так же. Могло бы быть интересно, посмотреть на это.
— Не раздевайте меня, — попросила брюнетка.
— Почему нет? — поинтересовался я.
— Я вам не принадлежу, — объяснила мне кейджера.
— Ты могла бы хорошо выглядеть без своей туники, — сказал я.
— Я вам не принадлежу, — повторила она.
— Ты — лагерная рабыня, — напомнил ей я, — и я к этому лагерю имею прямое отношение. Так что могу сделать с тобой всё, что мне понравится.
Уверен, ей не раз случалось видеть, как девушки на причале вскрикивали, когда рабочие хватали их и ласкали, как им вздумается, а достаточно часто, шутки ради, ещё и раздевали прямо на досках. Некоторые потом убегали, заливаясь слезами, зато другие вызывающе позировали, а потом тоже убегали, радостно смеясь. Кстати, пани не одобряли и даже запрещали прилюдно использовать рабынь. Для таких развлечений были предназначены рабские бараки. Раз уж во избежание срыва или хотя бы задержки работ на причале было запрещено употреблять пагу, то стоит ли удивляться тому, что и «ка-ла-на ошейниковой девки» тоже оказалось под запретом.
— Но мы не в лагере, — в свою очередь напомнила мне она.
— А какое это имеет значение? — осведомился я.
— Пожалуйста, не раздевайте меня, — попросила рабыня. — Вам что, мало того, что Вы уже со мной сделали? Я стою на коленях перед вами!
— Это именно то место и та поза, которым Ты принадлежишь, — констатировал я.
— Вы заставили меня просить есть как рабыня с вашей руки.
— Как рабыня, которой Ты и являешься, — добавил я.
— Да, — признала она, — как рабыня, которой я являюсь!
— То есть, Ты понимаешь, что Ты — рабыня? — уточнил я.
— Да, Господин.
— Может, у тебя имеются какие-нибудь сомнения относительно этого вопроса?
— Нет, Господин.
— Может, Ты скромна? — спросил я.
— Скромность для рабыни — непозволительная роскошь, — пожала она плечами.
— Так Ты не ответила на мой вопрос, действительно ли Ты скромна?
— Нет! — сказала рабыня. — Но, пожалуйста, не раздевайте меня.
— Ну как хочешь, — хмыкнул я.
Судя по лицу, она была поражена, а затем это выражение сменилось раздражением и даже яростью. Улыбнувшись, я отвернулся и направился к Ясону, чтобы вернуть ему ведро и оставшиеся в нём пилюли.
— Я ненавижу вас! — летело мне вслед её злобное шипение.
Вещи уже были упакованы в тюки и уложены в линию, готовые к походу. Я отметил, что тюков было семь.
Руки бывших девок-пантер были развязаны, но они по-прежнему стояли на коленях, связанные верёвкой за шеи. Возможно, они завидовали другим рабыням, у которых были туники. Я подумывал над тем, чтобы лишить туники одну из тех других рабынь. Это можно использовать в качестве наказания, но при этом удаление туники, когда рабыня ожидает, что её будут раздевать и откровенно рассматривать, возможно, ради удовольствия или чтобы прикинуть её вероятную цену на торгах, может быть для неё смущающим и даже тревожащим, не никак не оскорбительным моментом. Неужели она не стоит разглядывания, может подумать рабыня, не которую не обращают внимания. Неужели она не представляет совсем никакого интереса?
— Подойди ко мне, пожалуйста, — позвал меня Генсерих, с другого конца лагеря.
Рядом с ним стояло несколько человек, среди которых был Генак, державший в руках два отрезка шнура. Здесь же был и Аксель.
— Не сопротивляйся, — сказал Генсерих, обращаясь к Акселю. — Я не хочу, чтобы твой слин заволновался.
Руки Акселя тут же были связаны за спиной. Я точно так же не стал сопротивляться, и Генак вторым отрезком шнура связал и мои руки, тоже сзади. Затем, чтобы держать нас вместе, нас связали верёвкой за шеи.
