С одной стороны я была несказанно рада тому, что смогла убежать из лагеря, и тому, что, насколько я могла судить, меня не преследовали. Мой побег, прерванный женщинами-пантерами, и, казалось, закончившийся ужасом встречи с монстром, охотившимся на меня, возобновился. И теперь у меня всё получится. Теперь я была свободна. Кроме того, я убежала от страшного мужлана, огромного, нетерпеливого, властного скота, перед которым я теперь вряд ли бы смогла найти в себе силы стоять вертикально, перед которым я теперь буду дрожать от ужаса. Изначально мне казалось, что я была ему безразлична. Меня просто презирали и игнорировали, и, к моему огорчению и ярости, относились с пренебрежением и безразличием. Но теперь этот вопрос претерпел кардинальные изменения. Теперь, хотя он и мог продолжать рассматривать меня с презрением и пренебрежением, как никчёмную и бессмысленную рабыню, он больше не будет меня игнорировать или хотя бы относиться ко мне с безразличием. Теперь многое поменялось. Это ведь ему я, чисто рабским способом, отмстила за себя. Но затем, спустя очень недолгое время, он уже не был в моей власти, беспомощно связанный силой мужчин. Этого я никак не могла ожидать. Как резко и кардинально изменилась ситуация! Он вдруг оказался свободен и вооружён. Я видела его глаза, направленные на меня, глаза рабовладельца, рассматривавшего рабыню, чем-то ему не угодившую. Он слишком хорошо помнил, что я сделала, и как я издевалась над ним, как я оскорбила и выставила его дураком, причём на глазах других. Сказать, что я была встревожена, это ничего не сказать. Я должна бежать! Я должна убежать! И вот теперь я убежала. Конечно, я должна была бы быть вне себя от радости. Разве теперь я не была в безопасности? И всё же, как бы это не показалось странно, я не ощущала в себе особого ликования. Как я должна была бы радоваться тому, что я убежала от этого, столь ненавистного мне и теперь столь пугающего монстра! Почему же тогда мне было так странно и пронзительно одиноко? Почему я чувствовала себя неполной и даже потерянной, причём с каждым шагом всё больше? Почему без него, без его внимания, его власти и присутствия меня охватила такая грусть, почти как если бы я могла быть кейджерой, оторванной от своего господина? Не могло ли быть так, что я, так или иначе, была его, снова задала я сама себе всё тот же, давно мучивший меня вопрос, что я принадлежала ему так, как вещь принадлежит её владельцу, как рабыня её господину? И разве я не ощущала этого много раз прежде, вспоминая этого чёрствого, бескомпромиссного, властного монстра? Может, мне стоило вернуться, благо я ещё не очень далеко ушла, попытаться найти его, броситься к его ногам, попросить прощения как раскаявшаяся рабыня? Но уже в следующее мгновение я выкрикнула, в ярости о того, что такие мысли могли родиться в моей голове. Я ненавидела его! Ненавидела его! Не по вине ли этого монстра, я пришла к раскалённому железу и ошейнику, к долгожданной и желанной деградации неволи? Не он ли бросил меня, поскольку у него были тысячи других, с которыми он обращался как со скотом, отправляя их на невольничьи рынки Гора? Но, как бы я его не ненавидела, даже на Земле, сидевшая глубоко во мне женщина ощутила, что принадлежала ошейнику этого мужчины. Я прилагала все возможные усилия, чтобы гнать от себя такие мысли. Насколько другими были мужчины Гора, по сравнению со многими из тех мужчин, которых я знала на Земле! Сколь многие из земных мужчин разочаровали меня, сколь многие из них оказались достойно сожаления феминизированными, настолько обессиленными и лишёнными их мужественности. Неужели они не знали, что были мужчинами? Уж не думали ли они, что мы, женщины, жаждали видеть рядом с собой «общечеловеков», стерилизованных, одинаковых индивидуумов, фактически, искусственных женщин? Не стыдились ли они своей крови? Не боялись ли этого? Почему столь многие из них стремятся принизить и предать себя, чтобы понравиться и удовлетворить тех идеологов патологических учений, которые боялись и ненавидели их? Какие награды, спрашивала я себя, могли возместить им эту унизительную, отвратительную измену собственной биологии? Но здесь, на Горе, я встретила много мужчин, настоящих гореан, мужественных, властных, сильных, перед кем женщина не могла не сознавать себя всего лишь рабыней, и быть ею. На Земле женщине было трудно быть женщиной. На Горе, нося ошейник, стоя на коленях, она не имела никакого иного выбора, кроме как быть самой собой, да и не хотела ничего иного. Можем ли мы быть счастливы, если не находимся в своём месте, у ног наших владельцев? Я ненавидела его, да, но в тоже время я хотела ему принадлежать.
Уже в первый момент, там, на далеком мире, когда наши глаза встретились, я ощутила, что для меня было подходяще быть его бесправной собственностью, быть его. Я думаю, что женщины могут понять то, что я имею в виду. Возможно — да, возможно — нет. Возможно, некоторые мечтали о таком мужчине, который мог бы, рассмотрев их и найдя приемлемыми, надеть на них свой ошейник.
