Вероятно, гореанская свободная женщина боится обнажить лицо больше, чем даже обнажить тело. Хотя поначалу меня несколько удивлял такой подход, но после некоторых раздумий, мне это стало казаться разумным. Тела, пусть и прекрасные, относительно подобны и относительно анонимны, тогда как лицо — уникально, отличительно, особенно и индивидуально. Кроме того оно, со всеми своими тысячами оттенков и выражений является зеркалом внутреннего мира человека. Конечно, лицо раскрывает тысячу прихотей, капризов и тайн женщины, выставляя её напоказ тысячекратно больше, чем это делает её тело, каким бы изумительным и захватывающим оно не могло бы быть. И гореанские мужчины смакуют, наслаждаются, доминируют и владеют целой женщиной. Видя лицо женщины, мужчины читают в нём рабыню. Они хотят, требуют и держат в своём ошейнике всю женщину целиком, со всем, что внутри и снаружи, с её лицом и телом, со всеми её мыслями и чувствами, потребностями и эмоциями. Соответственно, первое, что будет сделано с захваченной свободной женщиной, если её не собираются удерживать ради выкупа или доставки кому-либо для его удовольствия, это раздето её лицо. После этого, будучи столь опозоренными, многие женщины по своей собственной воле становятся на колени и принимают ошейник. Впрочем, кажется, многие из них ждали этого момента всю свою жизнь. Не потому ли так часто счастливое и сияющее лицо рабыни, познавшей ласку и доминирование мужчины, столь оскорбляет свободную женщину.
— Пожалуйста, не трогайте меня, — взмолилась я.
— Почему? — удивился мужчина. — Ты так хорошо подмахиваешь.
— Я ничего не могу поделать с собой, — простонала я, уже царапая грубые волокна циновки.
— Тебе и не разрешено ничего с этим делать, — напомнил он мне.
— Остановитесь, Господин! — попросила я.
— Ну ладно, очень хорошо, — хмыкнул он.
— Нет, нет, нет! — тут же взмолилась я. — Не останавливайтесь! Пожалуйста, продолжайте! Пожалуйста, не останавливайтесь!
— То есть Ты просишь, чтобы я продолжил? — спросил посетитель.
— Да, Господин! — прошептала я.
— Как рабыня? — уточнил он.
— Да, Господин, — простонала я, разрываясь в конфликте между стыдом и потребностями.
— Ну что ж, давай посмотрим, что мы можем здесь сделать, — задумчиво произнёс мужчина.
— Будьте милосердны, — всхлипнула я.
— Ты ведь недавно в рабстве, не так ли? — осведомился он.
— Да, Господин, — прошептала я, напрягаясь всем телом.
— Очевидно, что Ты чувствуешь удовольствие, — заметил посетитель, — хочешь Ты того или нет.
— Простите меня, — попросила я.
Как мужчина может уважать женщину, которая не больше, чем беспомощная, сотрясаемая спазмами, извивающаяся и умоляющая игрушка в его руках? Куда делись изощрённость, рафинированность, самообладание, достоинство, гордость, индивидуальность и уважение? А как женщина могла бы уважать себя, если она показывает себя не больше, чем беспомощным, не контролирующим себя животным для удовольствия, попросту рабыней? Для чего она в таком случае годится, кроме любви, служения и подчинения?
— Твоё тело прекрасно смазалось, — прокомментировал мужчина. — Оно приветствовало и сжимало меня. Кроме того, оно вознаградило меня множеством, хотя и начальных, спазматических реакций.
— Начальных? — удивлённо переспросила я.
— Да, — подтвердил он.
— Неужели есть большие? — спросила я.
— Конечно, — заверил меня он.
— Я не понимаю, — прошептала я.
— Уверен, Ты знаешь о том, с какой готовностью и как превосходно ты смазываешься, — заявил он.
— Пожалуйста, оставьте меня в покое, — попросила я, сгорая от стыда.
— Думаю, со временем, — сказал мужчина, — Ты заслужишь звание горячей маленькой самочки урта.
— Нет, нет! — всхлипнула я.
— Возможно, не немедленно, — предположил он. — Но позже, обязательно.
— Будьте милосердны, — взмолилась я. — Пожалуйста, быть милосердны!
— Нетрудно понять, — усмехнулся посетитель, — даже сейчас, почему они посадили тебя на цепь в рабском бараке.
— Когда Вы закончите со мной? — глотая слёзы, спросила я.
— Ты боишься, не так ли? — осведомился он.
— Да! — призналась я.
— Тогда давайте попробуем вот эту ласку, — сказал мужчина.
— Ай-и! — вскрикнула я.
— Замолкни, — велел мне посетитель. — Лежи неподвижно. Расслабься. Пусть это будет небольшое затишье перед бурей, моя маленькая вуло.
Насколько могучим был этот корабль!
Насколько крошечными казались люди на его фоне. Нас приставили носить разнообразную поклажу. Мы сновали туда-сюда по берегу, прислуживая рабочим, поднося им материалы, еду и воду, в тени этой изогнутой, возвышавшейся над нами конструкции.
— Взгляните, — сказала Релия, указывая на реку.
— Что? — не поняла я.
— Лёд, — пояснила она. — Лёд на реке.
— Скорее всего, его вымыло из какого-нибудь притока, — предположила Янина, глядя на поверхность воду из-под ладони. — Дальше на север ледостав может начаться даже в это время года.
— Но здесь ещё достаточно тепло, — заметила я.
Мы всё ещё ходили в туниках. Я предположила, что это, должен был быть большой кусок льда, когда он вырвался на свободу, если смог, не растаяв, доплыть по Александре досюда, так далеко на юг.
