И вот вдруг все так перевернулось. От одной лишь попытки вообразить, что можно было бы делать с этими губами, он ощущал легкое головокружение, и в груди екало. От этой мысли, от этой умозрительной возможности Софрончук вдруг испытал сильнейшее возбуждение — такой эрекции, кажется, не было у него с подростковых времен. Какой вздор, какой позор! Нет, это надо как-то остановить. Софрончук решительно отвернулся, но в тот же момент какая-то сила — как будто толща воды или мощная струя воздуха — стала давить на него, физически давить, толкать, заставляя снова повернуться в ее сторону. Необходимо было немедленно, срочно снова ее видеть!
Каждой секундой надо пользоваться, вдруг понял он. Такая редкая удача, ведь шанс встретить такую, для тебя вылепленную, — один из миллиона. Или миллиарда. В общем, почти нулевой шанс. Но удача ли это или, наоборот, катастрофа, несчастье?
Кризис это среднего возраста, вот что это такое, старик, вдруг опомнился Софрончук. И рассердился на себя. Возрастная гормональная перестройка, и ничего больше. Срам: сам уподобился подростку Мишке! Уймись! И вообще — ты же при исполнении… это же нарушение воинского долга, в конце концов. И тут же лукаво возразил самому себе: ну, я еще ничего пока не нарушил… так, помышлял. А за помышление не судят…
Но тут вот что случилось: Наташа шагнула к нему еще ближе, он ощутил чудесный, удивительный, ни на что не похожий запах — ее запах! — и ударила его новая горячая волна, погорячее предыдущей, не известное ему до сих пор тепло особого рода стало растекаться по всему телу, мгновенно проникая во все поры. И тогда какой-то другой, не слышанный им до сих пор голос внутри будто сказал: а и пусть. Пусть кризис. Пусть перестройка и гормональное отравление. Или что угодно еще — хоть нарушение долга и присяги — какая разница. А наплевать. Все равно ничего нет на свете замечательнее и важнее.
Софрончук стал Наташу целовать. Очень уверенно, вдохновенно и очень нежно. С упоением. Языком обычно требовалось занудно управлять, вставляя куда надо, поворачивать, как надо, касаться чего надо внутри чужого рта… Теперь все было не так. Теперь язык сам по себе, без всякого участия головы, делал свое дело, рот был не чужой, это был свой, любимый, самый лучший рот на свете. Мелькнула отчаянная мысль: если срочно не остановиться, то, похоже, дойдет-таки до оргазма, как у какого-то юнца, переполненного спермой до ушей.
«Остановись, остановись, опозоришься!» — взывал кто-то, оставшийся от прежнего Софрончука. И сумел-таки добиться своего. Софрончук остановился. Стоял с закрытыми глазами и тяжело дышал. Вдыхал в себя Наташу. Запоминая этот фантастический запах навсегда. С ним вселенная была уже другая.
Этот новый мир был прекрасен, но огромное усилие требовалось, чтобы не вернуться к прежнему занятию. К наслаждению губами. Главное было — не открывать глаз. Не видеть этих губ. Потому что иначе было не справиться.
— Это вас в КГБ так целоваться учат? — спросила Наташа задумчиво.
Софрончук промычал что-то, сам не знал, что. Разговаривать он был не в состоянии.
Совсем.
Врачи, окажись они на месте со всякими своими сложными приборами, констатировали бы, наверно, у него неврогенный шок третьей степени. Или что-то похожее на сильнейшую контузию.
Что дальше делать? Вот что надо было решать. Софрончук сидел на кровати в шикарной по местным понятиям гостинице и пытался представить себе, как он возвращается в Москву, к жене, в свою трехкомнатную квартиру. И вдруг, совершенно неожиданно для себя самого, засмеялся. Схватился за голову, наклонился, сидел в нелепой позе и хохотал. До того странной показалась ему эта идея. Совершенно невозможно, невообразимо даже. Ведь он теперь уже другой человек. Этому человеку совершенно нечего делать там, в прежней жизни полковника Софрончука. К той семье он больше отношения не имеет. Только формальное. Когда произошла эта перемена? Сегодня? Или уже несколько дней назад, когда он впервые увидел Пушистую сквозь лобовое стекло автомобиля? Нет, никакую не Пушистую — глупости какие. Наташу. Наташеньку. Натали. Ташу-Ташеньку он увидел, поразился, как она двигается, как поворачивает голову, как улыбается.
Но в таком случае — что делать? Неизвестно. Совершенно понятно только одно: необходимо оставаться рядом. Он должен как минимум видеть ее каждый день. Иначе существование теряет всякий смысл.
