— И что же тут началось! Прямо сразу, не отходя от кассы и от постели умирающего Генерального! — говорил Ульянов. — Этот наш аграрник-марксист, а ныне главный идеолог и кадровик, стал встречаться с членами ПБ по одному, со всеми, кроме Попова, разумеется. По десять минут на члена! Максимум! Но десяти минут вполне хватало, чтобы засвидетельствовать почтение и принести клятву верности наследному принцу, так сказать… объявить себя вассалами нового государя. Мы — ваши, мы за вас горой, сплочение твердо, как никогда, уважаемый и обожаемый Сергей Михайлович! Попова все теперь избегают, как прокаженного. Вот так все переменилось — меньше чем за сутки, за несколько часов всего! Был без пяти минут король, а теперь отверженный. Я и то, признаюсь, грешен, спрятался от него, а он все о чем-то поговорить со мной рвался. Небось госпереворот предложить хотел совершить. Спасибо! Еще не хватало под расстрельную статью с ним вместе идти! Сейчас они на даче с братом его безумным заседают — горькую пьют. Оплакивают СССР. Говорят, молокосос продаст нас Западу, угробит социализм. А спецотдел, надо думать, все это записывает и в лучшем виде завтра же на стол Генеральному… А то и прямо аграрнику нашему… Они там тоже нос по ветру умеют держать…
— Спецотдела не существует, — произнес привычную формулу Софрончук.
Ульянов только махнул рукой: дескать, знаем, знаем, а как же.
И продолжал:
— Скажи мне теперь, Софрончук, зачем все это было? Зачем мы старались, рисковали, фортели все эти устраивали, Наталью эту твою реанимировали? Зачем Фофанова бедного гробили? Безобидный был, если так подумать, старик.
— Был? Почему ты говоришь: был? Он что, умер? — встрепенулся Софрончук.
— Почитай, что умер… Полная амнезия… Не помнит ни как его зовут, ни кто он такой, ни где находится… Прямо как твоя возлюбленная, тот же синдром. Психиатры говорят: прогноз неутешительный.
Ульянов засмеялся каким-то новым, скрипучим смехом.
А Софрончук поморщился. Ему не то что было жаль Фофанова, но…
— Наташа расстроится, — сказал он.
Пришла пора удивиться Ульянову.
— С чего это вдруг? Она же его ненавидеть должна! А потом, какие там расстройства да огорчения, когда она сама неизвестно на каком свете. Полностью неадекватна… То есть, попросту говоря, ку-ку. У меня где-то было… ах, да, в кабинете оставил… ну в общем… медики написали заключение…
— Расстроится, — упрямо повторил Софрончук. — Вернее, она уже расстроена. Говорит, что он умер. Говорит: я точно помню, он умер.
— Помнит? Ну я ж говорю, ку-ку… Ладно… Ты и сам-то… Не то чтобы полный адекват, как я посмотрю… Но знай: Ульянов слово держит. Вот тебе билеты на завтра до Владивостока… И приказ о твоем назначении в Тихоокеанское краевое управление, замом… Поезжай. Ладно, ладно, можешь не благодарить… Мне тут недолго осталось командовать. Мне тут передали… Аграрник сказал: первым делом Ульянова заменим, он — человек Попова. Вот так. Сик транзит глориа мунди.
— Что? Какой транзит? Это на каком языке? — удивился Софрончук.
— Латынь это… Фофанов любил щегольнуть… В переводе на русский: сидишь, щеки надуваешь, а тебе вдруг — раз, и пинок под зад. Ну, я для смеха выучил… Думал, будем Фофанова снимать, я ему напомню, вверну к месту-то… А вишь, как вышло… У него транзит, но и у меня тоже полный транзит… В монастырь, что ли, пойти, грехи замаливать… Ну, это я так, шучу.
С этими словами Ульянов налил еще два полных стакана коньяку.
— Давай, на прощание.
Выпили, крякнули. Занюхали.
— Шоколадки пористые кончились. Эх, чувствую, не будет у меня уже больше таких шоколадок, — ворчал Ульянов. А Софрончук был уже мыслями далеко — на Казанском вокзале.
А Ульянов, знай, наливал снова.
— Слушай, я не потяну больше! — Софрончук решительно закрыл стакан рукой. В голове и так уже шумело.
— Ленивый ты какой… ну ладно, я и один…
Ульянов заглотил еще один полный стакан…
И вдруг понес такое… Софрончук понимал, что слушать не стоит, опасно, но любопытство пересилило, сидел, словно под гипнозом, не мог оторваться.
