Но, увидев участкового, Наташа не смогла удержаться от смеха. Мыскин был одет в штатское, в нелепо сидевший на нем мятый полосатый костюм — казалось, он сшит из бумаги… А в руке, висевшей как плеть вдоль худого кособокого туловища, он сжимал букет остро дефицитных в это время года хризантем. Шикарные цветы странно контрастировали со всем его обликом. Прибавьте к этому мучительно виноватое выражение несуразного лица… В общем, пришлось впустить бедолагу в квартиру.
«Извиняться пришел», — догадалась Наталья. И, видимо, оказалась права. Хотя стопроцентной уверенности ни в чем не могло быть, поскольку артикулировать цели своего визита Мыскин не смог. Нанизывал слова («в прошлый раз», «ну в общем…», «как это вышло…», «никогда до сих пор…»), и о смысле надо было догадываться по виноватому тону.
Так или иначе, но стало Наталье жаль Мыскина, и она усадила его пить чай с очередными, кем-то оставленными конфетами. Хризантемы же поставила в индийскую, привезенную из Москвы вазу. Они очень украсили комнату, которая преобразилась, стала нарядной. От цветов на стену падала таинственная тень, а золотой электрический свет играл на листьях удивительным образом. Мыскин поглядывал на букет с гордостью — знай наших! Наташа тоже не могла на них налюбоваться.
— Откуда вы только взяли эти цветы в нашем городе? — спросила она.
— Взятка, — деловито отвечал Мыскин.
— Что? — не поняла Наташа.
— Взятку дали цветами, — терпеливо повторил сержант.
«Шутка, наверно», — подумала Наташа и неуверенно рассмеялась.
Но Мыскин был вполне серьезен.
«А может, и нет, может, и вправду подношение от торговцев мелких каких-нибудь, которых Мыскин мог оштрафовать, но не оштрафовал. Мог бы взять деньгами. Но не стал — вспомнил обо мне. Решил и меня цветами подкупить — чтобы я его простила и эпизод забыла… ну и почему бы и нет?» — думала она.
Почувствовав, что его рейтинг, пожалуй, пошел вверх, участковый мигом вновь обрел уверенность в себе. Стал шумно отхлебывать чай и грызть конфеты. А насытившись, сказал удивительное:
— Наталья Андреевна… я очень прошу вас сохранить в полной тайне то, что я вам сейчас сообщу. Фактически ради вас я иду на служебное преступление. Так что имейте совесть, не подведите.
— Что такое? Какое еще преступление? При чем тут я… — начала Наталья, но Мыскин ее грубовато оборвал, приблизил свое кривое лицо к ней и сказал громким шепотом:
— Вас опять хотят выселить.
— Ну да, вы в прошлый раз именно этим и собирались заниматься…
— На этот раз это не я, а начальство. Большое начальство, Наталья Андреевна! Сообщаю вам: я буду делать все, что в моих силах, чтобы вас прикрыть… У меня уже подробный план выработан, как их попытки нейтрализовывать и саботировать…
— Что? Я… Но вы… Вы уверены… но с другой стороны…
Теперь уже Наташа лепетала нечто нечленораздельное. Так ее поразил в самое сердце участковый. Почему-то не вызывало ни малейших сомнений, что он говорит чистую правду. Было также очевидно, что игра его скоро кончится, и кончится для сержанта плохо.
— Мыскин, милый, не надо из-за меня свою карьеру ломать… все равно вам меня не спасти! Против лома нет приема…
— Нет, есть, есть прием! У меня есть возможности… и вообще я кое-что придумал… и… и… Кроме того, я…
Тут участковый перешел на совсем уже неразборчивый шепот.
— Что, простите, я не слышу, — сказала Наташа.
— Я…
И опять шелестение какое-то вместо слов.
— Нет, нет, я не понимаю!
Наташа пригнулась к Мыскину, приблизив свое ухо вплотную к его губам. Она не была уверена в том, что расслышала правильно, но, кажется, он шептал: «Я вас люблю!»
И тут милиционер робко поцеловал ее в ухо: фактически притронулся только губами к козелку ее ушной раковины. Наталья отпрянула. Лицо сержанта было свекольно-красного цвета, что вроде бы свидетельствовало о сильном волнении. С другой стороны, у него были причины волноваться и без объяснений в любви. И поцелуй тоже получился какой-то неубедительный, может, и не поцелуй вовсе, а так, случайное прикосновение. Ведь Мыскин как раз пытался прошептать ей что-то в ухо. Наталья смотрела на милиционера с недоумением, пытаясь решить: что это было? И не могла. Его лицо было не то что невозмутимым, нет, скорее, напротив, слишком эмоционально напряженным. Понять, что происходит, оно нисколько не помогало. «Ах, какой все-таки цвет чудный… Надо все же непременно это написать — по памяти. Не заставлять же его позировать еще раз — а то не дай бог, опять раздеваться примется, ведь эксгибиционизм, кажется, не лечится», — думала Наташа, поглядывая на сержанта — с интересом, но и с опаской.
— Я вас спасу, — более отчетливо выговорил Мыскин.
— Ну, если вы настаиваете… — согласилась Наташа, просто чтобы не волновать его больше, — то ладно, попробуйте. Но только осторожно, без слишком резких движений, пожалуйста!
Мыскин закивал головой и как-то по-восточному прижал ладонь к груди — в знак того, что непременно постарается, избежит чрезмерно опасных шагов и действий.
