Перед уходом удивил Наташу еще раз. Посмотрел на нее как-то необычно, не так, как всегда. Глаза его впервые не казались пустыми, нет, они явно были чем-то наполнены — чуть ли не слезами или, по крайней мере, какими-то желтоватыми выделениями. Участковый вдруг сказал довольно громко и ясно:
— Какое у вас ухо красивое!
И будто всхрапнул — издал такой лошадиный чуть-чуть звук, видно, у него дыхание на секунду перехватило.
А потом убежал, скрылся.
«Борется с собой, так его, беднягу, раздеться тянет», — с жалостью думала Наталья.
И оказалась права. Мыскин присылал преисполненные чувства записки. В которых прямо в любви не объяснялся, но описывал некое прекрасное ухо. Старался при этом быть разнообразным, но не очень-то получалось. Все-таки надоедала Наташе эта ушная тема. Поначалу смеялась, а потом стала и позевывать. Хотя Мыскин, надо отдать ему должное, изучал предмет глубоко, узнал названия уха на нескольких языках, писал, коверкая безбожно фонетику, то о «биутифул иэр», то об «ореччио белло», а то и «каунис корва» или «шон охр». А то и совсем поразил — выкопал где-то «аль-узн аль-джамиль» — то ли по-персидски, то ли на каком-то другом восточном языке. И даже щеголял греческими и латинскими корнями для обозначения ушной раковины и ее различных частей: пинна, хеликс, трагус, лобулус.
Загадочный «трагус» Наташу немного взволновал: было в этом слове что-то интригующее и таинственное.
Участковый довел ее до того, что она принялась разглядывать свои уши в зеркале. Ну да, маленькие такие ушки, аккуратные, кожа нежная, розовая… Ну и что? Ничего по большому счету особенного. Что он такое выдумал?
Подмена, вот как, кажется, это называется в сексологии, думала Наталья. Или даже фетишизация. А с другой стороны, какая разница?
Насчет неизлечимости некоторых состояний Наталья не ошиблась. Как ни боролся с собой Мыскин, а давал иногда слабину. Недаром специалисты пишут: контролировать себя в такие моменты эксгибиционисты неспособны. У них в этот момент зауженное сознание, весь остальной мир для них как бы исчезает. Нет-нет да обнаруживала Наталья знакомую фигуру, поджидавшую ее в темных углах подъезда. Действовал сержант при этом деликатно, быстро сбрасывал брюки. Если погода позволяла, то он иногда появлялся в шинели, которую затем распахивал — под шинелью, разумеется, ничего не было. В темноте подъезда Наталья почти ничего и не видела, но исправно имитировала необходимый по сценарию испуг и сильное эмоциональное волнение. После чего он быстро одевался и исчезал.
В конце концов, она даже привыкла, почти не обращала на эти события внимания. Наверно, думала она, в эксгибиционистском смысле мы с ним теперь «живем», мы — как бы партнеры сексуальные. Не слишком-то приятно, конечно. Ну что же, потерплю, и не такое терпела. Раз уж без этого никак… то пускай!
Главное, Мыскин действительно отчаянно бился за право Наташи проживать в городе Рязани. И шел ради этого на подвиг. Он же — должностное преступление.
Время от времени он являлся с докладом — рассказать, что происходит на фронте борьбы против Наташиного выселения. Обставлялись эти визиты весьма конспиративно. Участковый приходил поздно вечером, одетый неизменно в штатское, на пороге оглядывался. Пугал Наталью. Рассказывал про комиссию по выселению, которая никак не может собрать необходимые документы — уж он постарался, чтобы не смогла! Даже как-то просто выкрал кое-какие бумаги, а заново их собирать дело трудоемкое. Но вынужден был с грустью признать, что сколько веревочке ни виться, а концу быть. Саботировать работу комиссии вечно не удастся. При этом Мыскин так нелепо, так смешно свешивал набок свою странную голову, что Наталья не выдерживала — прыскала. А потом по-дурацки конфузилась и извинялась. Ну, в самом-то деле, человек старается, сообщает ей секретную фактически информацию — причем весьма печального содержания. Он унывает, а она хихикает, как легкомысленная девчонка, еще больше огорчая участкового.
Но тут откуда-то в голове у Натальи возникала удивительная фраза из пособия по разделке птицы: «Если кур резать в неправильном направлении, то они огорчаются». Как-то она вдруг взяла и неожиданно для самой себя сказала вслух:
— Если меня будут неправильно резать, я тоже огорчусь.
Это высказывание вызвало настоящий ступор у сержанта.
Попунцовев, он обиженно вымолвил:
— Не понял юмора.
Теперь уже Наталья покраснела — как бы он ни подумал, что она над ним издевается! Стала сбивчиво объяснять, что птицу, кажется, надо разрезать слева направо, а не наоборот, иначе горькая субстанция из желчного пузыря или из каких-то еще других внутренних органов попадает в мясо, и оно может горчить на вкус.
Сержант никогда не смеялся Наташиным шуткам, а только смотрел в упор на ее левое ухо, отчего ей было не по себе. Даже страшновато чуть-чуть делалось, и она пыталась вывести его из ступора, задавая уточняющие вопросы, что же происходит на этой комиссии, почему они так к ней пристают.
— Все дело в квартире, — отвечал милиционер, — кто-то на нее зарится.
