Такие интеллектуальные игры, упражнения в формальной логике Фофанову были по душе. Вроде забава, а в то же время дает ощущение причастности к большим делам, значения своей личности в жизни государства. И при этом практически никакой ответственности. Жаль лишь было, что его гениальные находки, шефу, как правило, нравившиеся, в партийные документы в итоге не попадали или выхолащивались до полной потери смысла. Фофанов иногда злился, выходил из себя, но будущий Генеральный его успокаивал, говорил: «Зачем вы так, Григорий Ильич, успокойтесь, так нельзя. Идеологическая работа требует прежде всего выдержки». — «Да, но это же глупо! Зачем вообще нужно было включать в доклад этот пассаж в такой нелепой форме! Для того чтобы сделать вид, что они учли наши предложения?» «Вот именно, — говорил председатель, — уважение демонстрируют. А потом… знаете, никакая работа никогда не бывает напрасной. Вот увидите, нам эти наработки еще пригодятся». И был, как всегда, прав.
И еще покровитель много тайн постепенно Фофанову раскрыл. Например, про товарища Сталина. Сам покровитель вовсе не был его убежденным поклонником. Но при этом говорил, что отношение к Сталину, как к символу, — лакмусовая бумажка. Понятно, что культ личности формально осужден. Но педалировать эту тему не нужно. Нельзя в Сталина плевать — потому что это все равно что плевать в душу партии! Ведь партия в ее нынешнем виде Сталиным создана, и есть она плоть от плоти его, кровь от крови, надо это понимать… А если вслух об этом не говорится, так это ведь диалектика. Вот Маркса вынуждены, наоборот, прославлять, но на самом-то деле… Скажем прямо, еврей ведь был.
Ночью Фофанов не спал, лежал в темноте с открытыми глазами. Неужели разлюбил его Генеральный — окончательно и бесповоротно? И отчего, почему вдруг? Разве хоть словом, хоть делом, хоть мыслью, хоть на секунду был он когда-нибудь неверен своему покровителю? Но тут же поправлял себя: мыслью — да, надо признать, бывал нелоялен, бывал, еще как! Но мысль, она на то и мысль, что не поддается контролю и свободно устремляется, куда ей угодно, никого не спрашивая. Не мог он справиться с раздражением, слушая мычание коллег на Политбюро. Невольно думал иногда: может, все же какой-то секретный курс русского языка быстренько им организовать? При соблюдении полнейшей государственной тайны. А что, ничего такого страшного, КГБ мог бы обеспечить в лучшем виде. А то ведь стыдно слушать… Вон Горностаев, видно, и в самом деле себя корифеем считает! Бубнит, не стесняясь корявых своих оборотов, кое-как усвоенных то ли в восьмом классе средней школы, то ли потом в ВПШ. Ну, не дано вам, так зачем лезете? Даже Попов, — да-да, пэтэушник Попов! — себе позволяет! Хотя своим речевым аппаратом совсем уж ничего воспроизвести не может. Но смело поддакивает Горностаеву, «Да, да, — говорит, — это правильно, с точки зрения марксизьма». Или: «Не дадим в обиду ленинизьм!»
Особенно раздражало, что Генеральный выслушивал это с неподдельным уважением, кивал, иногда даже что-то бормотал одобрительное. Воспринимал всерьез. Да полноте, тот ли это человек, который Плеханова и Фейербаха с Гегелем ему один на один цитировал? С которым они про монизм советского строя толковали?
Ну, и конечно на одном из первых же заседаний Политбюро, на котором Фофанов присутствовал еще приглашенным, Генеральный поймал на себе его недоуменный взгляд. Оставил его после заседания, говорил сначала о какой-то текучке, потом как-то ловко, незаметно вырулил на тему «уважения к коллегам». Как важно его всегда и неизменно демонстрировать. Стал распространяться о том, что каждый человек, достигший уровня Политбюро, — это уже не человек, это функция, и функция могучая, за которой — тысячи, если не миллионы. Целые отрасли народного хозяйства, гигантские регионы. Концентрированная, голая власть. Это не люди, это — титаны, которые держат на своих плечах огромную страну. И даже, в каком-то смысле, планету. Без идеологии на этом уровне можно, в конце концов, и обойтись (тут Фофанов покраснел), а вот без реальных рычагов управления — никак. И если эти люди вышли из народа, и им некогда по жизни было учиться всяким диалектическим тонкостям и парадоксам, так за это их вряд ли можно презирать. Это дело десятое. Для идеологического обеспечения есть специально обученные люди, которым партия создала все условия — чтобы они могли глубоко усвоить марксистские премудрости.
Принадлежность к Коллективному Разуму партии — вот что было важно. А не совсем совершенное знание, скажем, грамматики русского языка, или даже неглубокое знакомство с марксизмом — это ведь на самом деле дело десятое. Подумаешь, Ленина и Маркса не смогли одолеть! Ерунда. Идейность и начитанность — это ведь совсем разные вещи! И первая в тысячу раз важнее второй. Мало того, есть подозрение, что одно даже может мешать другому! Почти как в Библии: во многия знания — многия печали. Много знаешь — начинаешь сомневаться. А вот этого как раз допускать нельзя.
