Эстонка включила воду и что-то сказала негромко. Наталья смотрела на нее и видела, что у той шевелятся губы. Слышала она и какие-то звуки, странно отстающие от движения, как в скверно дублированном фильме. Но ничего не понимала. Наверно, из-за шока. И шум воды мешал.
У нее кружилась голова, приходилось держаться за стенку. Все-таки нашла силы сказать полушепотом:
— Что, что вы говорите? Я ничего не понимаю!
— Я сказала: меня зовут Татьяна, — отвечала незваная гостья чуть громче.
Движения губ соединились со звуком, и Наталья стала понимать произносимые слова. И это придало сил.
— Мне совершенно все равно, как вас зовут, — сказала она слегка дрожавшим голосом. — Что вы здесь делаете? Как вы сюда попали? Вы не имеете права здесь находиться! Убирайтесь вон из моей квартиры!
— Тише, тише, Наталья Андреевна, не повышайте голоса! И волноваться не надо. Садитесь, давайте все обсудим. Может быть, договоримся.
И Татьяна сделала повелительный жест. «Надо бежать! Надо кричать караул!» — думала Наталья. Но вместо этого покорно уселась — на унитаз. Потому что больше сесть было некуда. Спросила:
— Куда делся ваш акцент? Зачем вы притворялись кем-то, кем не являетесь?
— Это в целях конспирации…
— Какой еще, к дьяволу, конспирации! Чего вы от меня хотите?
— Хочу купить у вас кое-что…
— Ну так покупайте! Зачем надо было устраивать за мной слежку? Зачем машиной давить? Зачем в квартиру вламываться? Просто бред какой-то!
— Вы отказались с нами сотрудничать, поэтому пришлось прибегать к мерам давления…
— Ах, это было давление? Если бы не мой старый учитель, вам бы не на кого было бы теперь давить…
Татьяна пожала плечами. Сказала громким шепотом:
— С машиной — это была ошибка. Коллега не справился с управлением. Мы приносим свои извинения.
— Кто это — вы?
— Мы — группа патриотов…
— Патриотов? Господи, бред какой-то… При чем тут патриотизм?
— Разве вы не симпатизируете идее свободы и самоопределения народов? Идее демократии? Вот те же эстонцы — они стремятся восстановить свою государственную независимость. Разве вы не солидарны с их чаяниями?
— Нет, не солидарна… В том смысле, что я об этих чаяниях ничего не знаю. А вообще — на здоровье…
— На здоровье? Что это значит? Вы желаете успеха их борьбе или нет?
— Это значит, что я не имею отношения к названным вами проблемам… Я просто тут совсем ни при чем… Понимаете? Я живу в русской провинции, пытаюсь рисовать цвет… Я даже в Прибалтике не была ни разу…
— А свобода вероисповедания? Разве вам не близка эта идея? Вы же дочь священника! Причем не рядового какого-нибудь, а выдающегося…
— Слушайте… мне надоело на унитазе сидеть, ноги уже затекают… Пожалуйста, объясните наконец, что вам надо от меня…
— Вы должны пойти нам навстречу… и продать то, что нас интересует… И безумных цен не заламывать… Стыдно вам должно быть так жадничать, наживаться на чаяниях.
— И не думала даже ни на каких чаяниях наживаться…
— Ну как же, торгуетесь, как на базаре… Мы готовы предложить вам 1200 рублей.
— Сколько? Тысячу двести?
— Хватит! Тысячу двести — и ни копейки больше! Или соглашайтесь, или мы будем вынуждены прибегнуть к другим методам…
— Да нет, я согласна, согласна! Если вы всерьез, конечно, потому что мне как-то не верится… по-моему, вы меня обманываете зачем-то… Никто мне никогда таких денег за мои картины не предлагал…
— Картины? При чем тут картины? Нам нужна Библия. Вы стали обладательницей уникального Ревельского издания 1781 года… Во всем мире сохранились только два экземпляра. Один вот у вас, а другой — в Нью-Йоркской епархии хранится…
Так почему-то обидно стало Наташе от этих слов, что даже испуг прошел.
— Ах, вот в чем дело, — сказала она. — А я-то дура наивная… Но я не уверена, что готова расстаться с этой книгой — это память об одном очень хорошем человеке…
— Этот человек нам ее уже обещал! А потом вдруг передумал в последний момент! Фактически обманул нас, обманул ожидания людей, искренне, глубоко верующих, прихожан подпольной катакомбной православной церкви… Для нас это — священная реликвия. А для вас — так, сувенир.
— Неправда! Если бы вы попросили по-человечески, то дело другое было бы. А так мне не очень-то хочется с вами дело иметь… Это же просто бандитизм, то, чем вы занимаетесь.
Татьяна подняла руку, словно салютуя кому-то, покачала головой выразительно, сказала:
— Наталья Андреевна, я понимаю вас… Но если бы вы знали, каково это — жить в постоянном напряжении, под стрессом, опасаясь репрессий… Вы бы проявили большее сочувствие… Но, кстати, среди ваших знакомых было много репрессированных, не так ли?
— Ну… не знаю… При чем тут… а-а, ладно… Вот что. Насчет Библии: дайте мне подумать немного…
— Думайте, только скорее… А то нам уже небезопасно долго оставаться в вашем городе. Тучи сгущаются… Если надумаете, приносите Библию завтра к двенадцати часам. Вы знаете, конечно, где находится Астраханская улица?
— Астраханская? Первый раз слышу…
— Не бойтесь, мы же свои люди…
— Да нет, я правда не знаю никакой Астраханской…
