— Но, товарищ полковник госбезопасности! Обратите внимание, справедливости ради. Операция сама по себе не была провалена и могла увенчаться успехом, если бы Центр в последний момент не включил красный свет. Буквально на следующий день объект Пушистая должна была встретиться с нашим оперативным сотрудником и попытаться продать ему по спекулятивной цене предмет религиозной пропаганды. Имеющий, вдобавок, историческую ценность. Она была бы задержана с поличным. Были собраны и другие компрометирующие ее данные. Таким образом, задание Центра было бы выполнено! Другое дело, что в результате резкой остановки операции агент Маньячка разбалансировалась и полностью вышла из-под контроля, фактически раскрыв наши действия и наших оперативных сотрудников перед объектом Пушистая. Вот за это виновным придется отвечать. А сама операция, повторяю, могла быть успешно завершена. Если бы не решение Центра.
— Вы, подполковник, на Центр вину не перекладывайте! — рассердился Софрончук. — Какое, к дьяволу, успешное завершение? О чем вы говорите? Вам какая была дана установка? Наталью Шо… я хотел сказать, объект «Пушистая», разрабатывать и собирать на нее компромат! Кто вам давал задание готовить ее арест? Кто вам позволил создавать вокруг нее ажиотаж, привлекая внимание посторонних, и так далее? Это же называется самоуправство и глупость выдающаяся, и ничего больше! И еще имеете наглость зудеть тут про успех операции, которую вам, видите ли, Центр сорвал! Серьезных неприятностей хотите? Так я их вам устрою…
Подполковник Жудров побледнел. Вскочил, вытянулся в струнку, стал что-то лепетать, заверять, что уроки будут извлечены, ошибки не повторятся… «Точь-в-точь как я перед Фофановым», — пришла неожиданная мысль в голову Софрончуку. Но вслух сказал примирительно:
— Ладно, ладно. Не сомневаюсь: сделаете выводы из произошедшего. А теперь дайте мне послушать ту запись, что обещали.
Жудров приободрился:
— Итак. Оперативная запись, сделанная ночью на 30 сентября в квартире объекта Пушистая. То есть на следующий день после приостановки операции. Агент Маньячка по собственной инициативе, не ставя в известность своего куратора, явилась на квартиру Пушистой. Два голоса в этой записи легко различимы. Низкий, почти мужской — это агент Маньячка, а высокий, звонкий — объект Пушистая.
Жудров включил магнитофон. Высокий звонкий голос сказал с тревогой:
«Кто там?»
А низкий ответил:
«Это я, Татьяна».
«Какое качество записи отличное! — удивился про себя Софрончук. — Хоть в этом рязанские коллеги не оплошали… Надо их за это похвалить справедливости ради… Каждый звук слышен, просто как в кино, четко и ясно».
Тем временем высокий голос с магнитофонной ленты сказал:
«Уходите подобру-поздорову. Я вам не открою, тем более ночью. А вздумаете отмычку в ход пускать, я милицию вызову. У меня участковый — приятель».
Низкий отвечал:
«Очень прошу вас, откройте! Я извиниться пришла. Все сорвалось, и я на самом деле рада. Пусть Библия у вас остается. Но мне нужно вам объяснить кое-что. Все рассказать и предупредить. Вам угрожает опасность!»
Дальше была пауза, Софрончук даже встревожился: не остановилась ли запись. Но нет. Раздались легко узнаваемые звуки отпирающегося замка. Щелчок выключателя — видимо, в квартире зажегся свет.
«Это что у вас тут? Закат? Потрясающе! Я никогда ничего подобного не видела! Неужели это вы рисовали?» — сказал вдруг низкий голос. А высокий ответил:
«Конечно, я. Вы же знаете, я художник… Думала, вы эту картину купить хотите…»
«А можно ваши другие картины посмотреть? Мне ужасно нравится… Это что-то необычное, ни на что не похожее… Пожалуйста!» — просил низкий голос.
Долго затем разговор шел исключительно о живописи. Низкий голос рассыпался в комплиментах, которые становились все горячей, и наконец объявил обладательницу высокого голоса гением.
— Это что, — спросил Софрончук, — они всю ночь будут картины смотреть?
— Да нет, — отвечал Жудров. — Сейчас кое-что другое начнется.
Звонкий голос вдруг сказал:
«Извините, я устала… Если хотите, приходите завтра днем. Картины вообще-то лучше смотреть при дневном свете, а не электрическом. Но скажите, раз уж пришли… Признайтесь. Вы с сообщниками хотели у меня выманить Библию, купить по дешевке, а потом куда-нибудь за границу продать за доллары. Я угадала?»
Низкий голос отвечал:
«Почти. Вы близки к истине. Но у нас все сорвалось. И я очень рада».
«Почему же вы рады?»
«Видите ли… я мельком увидела ваши картины в прошлый раз, и они мне очень понравились. Просто поразили меня. Это во-первых».
«А во-вторых?»
«А во-вторых… во-вторых, мне очень понравились вы, Наташа».
«Ой, что вы делаете? Нет, вот этого не надо! Сядьте на место, пожалуйста!».
В звонком голосе звучала некоторая паника.
Софрончук сидел и, не веря своим ушам, слушал страстные признания низкого голоса. Тот увещевал, уговаривал, разливался в немыслимых комплиментах.
«Ваши волосы. Глаза… Руки, боже, какие руки! Дайте, дайте мне хотя бы дотронуться до вашей руки!».
