Террористами захвачен рейсовый автобус с пассажирами. Но почему-то сумма, требуемая бандитами, уже завезена в местный банк. Но как-то странно ведет себя раненый заложник, выпущенный из автобуса. Но по неизвестным причинам информация о переговорах между террористами и властями становится широко известной. Этих «но» накопится довольно много, прежде чем Олег Соколов, руководящий операцией по освобождению заложников, догадается, что «обыкновенный» захват — лишь прикрытие куда более серьезных преступлений.В 2001 году произведения Александра Михайлова были удостоены премии им. Константина Симонова.
На похороны Деда собрались все. Или почти все. Во всяком случае все, кто мог. «Шестигранник» на Пехотной давно не видел такого скопления людей. Группа ветеранов «Альфы», со многими из которых Дед начинал, приехала на огромном «Икарусе». Но и в нем не всем хватило мест. Некоторые бойцы стояли в проходе, кто-то притулился на подлокотнике. Они выходили угрюмые и подавленные, неловко держа в огромных ладонях букетики гвоздик. Мелькнули бинты. Один опирался на палочку.
Тихо здоровались со знакомыми, коротко кивали, жали руки. «Ты как?» «Ты где?» «Вот так и встречаемся только на похоронах». «Что, место встречи изменить нельзя?» Рассредотачивались вдоль высокого чугунного забора, за которым виднелись щербатые ступеньки зала гражданских панихид. Подъехали еще две «девятки» с частными номерами. Амортизаторы с облегчением вздохнули, когда солидные седоки вылезли из салона. Щелкнул замок раздвижного костыля. Еще один боец оперся плечом на искусственную подпорку. В этой команде практически не было людей, избежавших ранений. Шрамы — как зарубки на прикладе: свидетельства боев, стычек, проведенных операций.
Предстоящая процедура не вязалась с ярким, солнечным днем бабьего лета. Оранжевые листья кленов мягким паласом укрыли дорожки старого сада. Они шуршали под подошвами каким-то особым нежным шелестом. Двое парней достали из багажника ветки елей. Они ломали их мягкие нежные лапы и бросали поверх желто-красного ковра.
Заканчивалось очередное прощание с усопшим. Им был маленький щуплый прапорщик из комендатуры. Совсем еще мальчик, он умер от рака — болезни, в общем, необязательно смертельной, но в частности неизлечимой. Его родственники с удивлением смотрели на темневшую за окнами толпу, которая прибыла на прощание, судя по всему, с большим человеком. И от этого собственные страдания становились еще более глубокими. Ах, как хотелось бы, чтобы жизнь молодых была не столь скоротечной. Почерневшая от слез вдова терла виски ваткой с нашатырем и твердила, словно заведенная: «Отмучился... Отмучился...» Молоденькие сослуживцы неловко, словно испытывая суеверный ужас перед покойным, подняли гроб и понесли его из зала. При выходе замешкались гроб качнулся. Здоровенный альфовец подхватил угол, поддержал. Отодвинув в сторону юнца из комендатуры, он сноровисто и мягко, словно всю жизнь это делал, поставил край домовины на тележку с колесиками и задвинул гроб в катафалк. Словно вогнал патрон в патронник.
Двери зала закрылись. Подошла очередь Деда. Подошла? Подкралась незаметно! Народ потянулся в маленький дворик.
Олег был здесь с утра. Скорбные обязанности притупили мрачные думы, навалившиеся на него. В этом было облегчение. В этом была своя необъяснимая логика.
Самые тяжелые минуты имеют свое заземление: необходимость действовать, контролировать слова и поступки, что-то решать. По невидимому проводу отрицательные заряды стекают на землю, не доводя сознание до полного умопомрачения. Олег прошел в служебное помещение в задней части морга. В красном, обитом сборчатым кумачом гробу лежал Дед. Поверх его еще курсантского парадного кителя цвета морской волны лежало белое покрывало. На восковом, словно черно-белая фотография, лице — белая кожа и смоляные без проседи усы — печать умиротворения и покоя.
— Ну как? — Бальзамировщик постарался на славу. Ушли синие круги под глазами, разгладились глубокие морщины.
Олег кивнул.
— Понесли.
Они вдвоем переставили гроб на каталку и двинули в зал. В изголовье мраморного постамента Адмирал уже установил фотографию Деда. На увеличенном снимке тот был серьезен и суров, как может быть суров человек, снимающийся не для чего-нибудь легкомысленного, а на удостоверение сотрудника КГБ. Форма была старого образца, а в петлицах — венчики с пятиконечной звездой. На новые удостоверения такие фото не принимаются. Но Дед не нуждался в новом удостоверении. Через месяц он должен был закончить службу. Окончил раньше...
Панихида была краткой. Слова прощания оставили на потом. Дорога к последнему приюту предстояла долгой. Попетляв по столичным улицам и выкатив на Рязанское шоссе, кавалькада увеличила скорость. Родственники хотели похоронить Серегу на маленьком кладбище в деревне Черкизово неподалеку от Коломны.
Бывший деревенский погост, наверное, никогда не видел такого скопления людей. Даже несмотря на то, что многие вынуждены были попрощаться с товарищем в «шестиграннике», в Черкизово пришли четыре набитых «Икаруса» да десяток легковушек с гаишным «жигуленком» во главе. Люди разбрелись по узким тропинкам, проходам между металлическими и деревянными оградами, окружили ярко-желтую от песка свежую могилу.
Говорили много, но, как всегда, бестолково и сумбурно. «И похоронить товарища не умеем...» Олег волновался. Ему очень хотелось сказать обо всем, что наболело, сказать теплые и дружеские слова о погибшем. Вспомнить... Но, когда настала его очередь, горло перехватило, и, кроме «Прости!», он ничего не смог из себя выдавить...
