«Концертмейстер» — психологический роман о превратностях судьбы талантливого композитора и исполнителя в XX веке в СССР. Новый роман о жизни семьи Норштейнов-Храповицких, простой и сложной одновременно, как у миллионов советских граждан… 1985-й год. К власти пришел новый генсек М.С. Горбачев. Началась перестройка. Общественная активность поощрялась пуще прежнего, а те, кто хранил равнодушие к переменам, составляли меньшинство. К такому меньшинству относился восьмидесятилетний композитор Лев Семенович Норштейн, автор девяти симфоний, двух балетов и множества произведений для фортепиано… «Все смешалось в доме Норштейна…»
Annotation
«Концертмейстер» — психологический роман о превратностях судьбы талантливого композитора и исполнителя в XX веке в СССР.
Новый роман о жизни семьи Норштейнов-Храповицких, простой и сложной одновременно, как у миллионов советских граждан… 1985-й год. К власти пришел новый генсек М.С. Горбачев. Началась перестройка. Общественная активность поощрялась пуще прежнего, а те, кто хранил равнодушие к переменам, составляли меньшинство. К такому меньшинству относился восьмидесятилетний композитор Лев Семенович Норштейн, автор девяти симфоний, двух балетов и множества произведений для фортепиано… «Все смешалось в доме Норштейна…»
Максим Замшев
Часть первая
1985
1948
1953
1985
1953–…
1948
Часть вторая
Арсений
1948
1970
1948
1985
1948
1985
Часть третья
1948
1985
1948–1949
Арсений
1985
1949
1985
1949
Часть четвертая
Арсений
1949
1985
Арсений
1949
1985
1949–1951
1985
1956
1985
1956
1985
1966
Часть пятая
Арсений
Часть шестая
1985
1975
1985
Часть седьмая
Максим Замшев
Концертмейстер
Часть первая
1985
Всю ту зиму шептались о том, что Черненко уже мертв, а члены Политбюро скрывают его смерть, схлестнувшись в яростной схватке за власть. Когда же шестой, и самый краткосрочный, вождь СССР все-таки скончался, а сменил его седьмой, энергичный и по партийным меркам почти юный, Михаил Горбачев, советские граждане увлеклись политикой не на шутку, во всей ее заразительной и демагогически бессмысленной полноте. Увлекались с наивной горячностью, хотя о настоящих пружинах политической жизни мало кто имел хоть какое-нибудь представление. Все тонуло в домыслах, сплетнях, пересудах, абсурдных выводах, а мнящие себя проницательными интеллигенты глубокомысленно покачивали головами чаще обычного.
Невысокий, живенький, с пятном на лысине, с уютным, чуть простонародным говорком, новый Генеральный народу в целом глянулся. В его бесконечных речах с приторным фрикативным «г» всякий открывал что-то важное для себя. Военные, как и при любой смене власти, надеялись, что порядка станет больше, студенты размечтались, что из институтов прекратят забирать в армию, барышни предполагали, что по каким-то неведомым причинам будет преодолен дефицит разного модного импортного тряпья, трезвенники помышляли выйти наконец на первый план, учителя, врачи и творческие работники всерьез заговорили о свободе слова. И даже управдом композиторского дома на улице Огарева Глафира Петровна Толстикова, пересказывая в очереди за продовольственным заказом одну из речей Михаила Сергеевича, в той части, где она касалась капитального ремонта и бесчинства шабашных бригад, смотрелась необычайно воодушевленно. Слушали ее заинтересованно, сочувственно и немного пристыженно. Советские люди часто испытывали стыд по поводу и без повода.
Слава нового рулевого росла, как тесто для домашних пирожков, которые в то время домохозяйки регулярно пекли накануне государственных и семейных праздников.
После памятного апрельского пленума диковинная «гласность» разбередила слабые мозги граждан до полнейшего беспорядка, объявленная руководством партии перестройка приняла характер вполне мифологический, а слово «ускорение» в устах партийных боссов зазвучало с почти космической силой и загадочностью, словно они не советские начальники, а персонажи популярных в СССР романов Герберта Уэллса и Рэя Брэдбери.
1985 год подходил к концу, а народ преисполнялся уверенностью, что все только начинается.
Жилось явно веселей, общественная активность поощрялась пуще прежнего, а те, кто хранил равнодушие к переменам, составляли обидно малое меньшинство.
