Именно тогда, когда стены еле держались, выдерживая давление изнутри, а плита потолка, пожалуй, даже и колыхалась, потому что уже дымились прически, укладки и лысины, — именно тогда мы оказались друг против друга, глянув друг другу в глаза. Я не нашла дыры в этой толчее, чтобы в нее укрыться, не было никакой возможности для бегства, она же убегать не думала, а в упор встретила мое о ней знание. Мы поговорили о всякой ерунде, так сказать, поскользили по гладкой ледяной поверхности тем, ничего особенного между нами не было, одно — что она продемонстрировала мне себя. Таково было ее намерение, и мне пришлось уступить, это я́ была слишком одурманена нехваткой кислорода и усилием, чтобы не спасовать перед нею, это я чувствовала дрожь в коленках во время нашей встречи. А она стояла передо мной прямо, завитая и подрумяненная, слегка откинувшись, чтобы не пролить полную рюмку на свое парчовое платье, грудь у нее была высокая, и она что-то гладко говорила, и улыбалась в приступах мягкой вежливости, но улыбка эта порой стягивалась, длилась дольше, чем нужно, но не была и гримасой или какой-то маской, нет, она была лишь такой, что я ее уже не забуду. Она обнажала зубы по самые клыки, но не нарушала линию щек. Это было какое-то снисхождение к нам, но вместе с тем какая-то вызывающая улыбка, так я ее определила, когда она и дальше ее отрабатывала, уже в более многочисленной группе. Теперь я думаю, что вот так же обнажают зубы, отворачивая верхнюю губу, раненые животные. И вот такой, с упрямой беспечностью, с высоко поднятой головой, она и осталась во мне по сей день. А я не сказала ни одного слова, которые человек должен говорить человеку, когда это так надо. И не проводила ее, когда она уже обо всем позаботилась, сделала, что положено, чтобы передать это другим, и в силу необходимости вынуждена была уйти. В больницу — и дальше.
Когда я добралась до этого места текста, я уже знаю о ней больше, из того, что заключено в скобки между приемом с коктейлями и некрологом. Рак перекинулся ей на горло, забил опухолью пищевод, и еда становилась для нее все более тягостной, все уменьшались кусочки, вот уже только смеси, как для грудных, потом только жидкости могли просачиваться в щель, а потом и вовсе ничего. Как-то она потеряла сознание на заседании в издательстве, потому что не меняла своего распорядка, пока могла стоять на ногах. А в больницу пошла, когда уже весила тридцать килограммов. Сказала людям, что идет поднабраться сил, есть такие средства, всякие там уколы, и все ей поддакивали. Легла она на операцию, вскрыли ее и зашили, потом даже она перестала обманывать других, впрочем, вся уже нашпигованная трубочками, уже и говорить-то не могла. Конец наступил быстро — для других быстро, — последний акт длился неполных шесть недель. Между тем днем, когда она последний раз высказалась о подведомственном ей отделе, и первым днем великого молчания.
Все это было раньше, и все было позже, только хронология ничего не облегчает, впрочем, по мере работы над этой книгой я уже перестала о ней заботиться, добросовестно оговаривать все отступления, как раньше. Не случайно я определила ее в рабочем порядке и совершенно интимно «свалкой», хотя название будет совсем другое, только кто знает, не останется ли — для информирования замороченных читателей — и это слово. Только примерно в пределах сотой страницы рукописи, в момент какой-то повседневной суматохи, далеко от текста и от моих стен — при каких-то совсем иных обстоятельствах, занятая бог весть чем — я вдруг изменила название, обозначенное в издательском договоре и для себя. И так и не знаю, его ли я когда-нибудь поставлю на обложке. И так же, как точка зрения от себя к себе, представленная здесь, так и эта неуверенность в назывании того, что я делаю, случается со мною впервые. И как новичок, я вынуждена во время описания душить элементарное сопротивление, вероятно незнакомое коллегам, которые всегда пишут о себе. Но несмотря на все, книга эта является именно свалкой, куда я швыряю все, что от меня отпадает. Это, наверное, годится для того, чтобы я не слишком уважала то, что преображаю в объективные факты, что происходит без ширм для постороннего взгляда, ради книжного существования. Никогда я так не ломала себя каждый рабочий день, месяцами, от зимы до зимы, как сейчас, вот здесь. Никогда не думала, что отрешаться от лжи — такой трудоемкий процесс, чисто физический. Теперь-то я знаю, что безумством было браться за такую тему — документ, нагромождение обломков сознания на осыпи. Но уже поздно расписываться в подобном открытии и предпринимать несвоевременный камуфляж намерений, ведь приближается другой этап моей истории, более внешний и упорядоченный.