Есть тип водителей, работающих постоянно в легком бедламе, в условиях постоянной импровизации, обслуживающих коллективы, где я бываю, не знаю, как в других местах, но в редакциях, в творческих союзах, издательствах шофер обязан обладать тактом, сдержанностью и понимать тех, кого он возит. Пассажиры этого круга немного раздерганны, болтливы и склонны к сплетням, водители много о нас знают, порой даже слишком много, не на одного они могли бы наклеить ярлык, говорящий о скудости характера, но они молчат, их как-то обтесали объективного ранга проблемы, которые частично помогают, хотя бы в техническом плане; это специалисты из другого теста, они иначе относятся к своей работе, чем, скажем, те же таксисты, часто это старые знакомые, которые вместе с нами пуд соли съели, бывали в пиковых положениях, весьма обычных в таких условиях, что ж и это мы уже давно имеем в виду, и, хотя в пароксизмах совершенствования периодически раздираем на себе ризы, никто, по сути, ничего не изменил, а может быть, и не хочет этого. Водители в таких учреждениях — это соратники по неустанным похождениям, но, как правило, они не хотят менять эту карусель буйных эмоций на более спокойный хлеб в более солидных заведениях.
Сейчас я сидела рядом с парнем, у которого были интеллигентные глаза и замкнутое лицо, и чувствовала, что он не только знает адрес, но более того — почему и зачем я туда еду. Так я сидела не первый и не десятый раз, сегодня вновь между нами было понимание, только он помалкивал, да и у меня рот был закрыт, хотя не раз мы болтали очень мило, когда он вез меня в редакцию или за пределы Варшавы, на какую-нибудь встречу с читателями в рамках моего журнального отдела. Тогда он сидел в зале вместе с другими, без всякой скуки слушал, о чем идет разговор, не раз я его упрашивала не ходить, потому что не люблю, когда знакомые смотрят, как я несу ерунду. Но все же мне было лестно, что я для него не обычный клиент для перевозок, что между нами происходит внеслужебный обмен мнениями. Подобное приобщение, заинтересованность многих наших водителей могли бы также быть самостоятельной темой. Может быть, и не романа, но хотя бы рассказа или эссе, чтобы вникнуть в феномен определенных перемен в людях, к которым мы как-то изысканно пренебрежительны. Сегодня он не хотел развлекать меня разговором, не навязал общения. Я только видела, что украдкой он иногда поглядывает на меня, но не показала виду, что замечаю это. Так мы и молчали до самого подъезда, который мне уже был знаком, в который я входила, и было это девять дней тому назад. И только предложив мне внести мою сумку в вестибюль, уже там он сказал:
— Желаю вам всего наилучшего! Не волнуйтесь, будем за вас палец держать. Скоро я за вами приеду, слово даю!
И пожал мне руку, быстро, как хороший приятель, а я стояла, глядя ему вслед, когда он уже выходил в мир, в мир здоровых людей, — вот так и получилось, что именно он, чисто случайно, был последним человеком, который сопровождал меня до границы.
Потом пошли бумаги. Много бумаг, целые полотнища, которые я должна была подписать не по одному разу. Сначала у входа, где проверяли, имею ли я право в это время находиться здесь. А вдруг я хочу навестить кого-то и норовлю проскользнуть к нему в нарушение правил? Нет, я не посетитель с апельсинами, я уже располагаю кое-какими привилегиями.
Потом приемное отделение, моя история болезни уже приготовлена. Это уже следующий порог: не то медсестра, не то регистраторша жонглирует бланками за столом. Даже головы не подняла, я всего лишь данные в какой-то форме, просто это регистрация таких, как я, чтобы они в этом исцеляющем предприятии не затерялись. Особа, приставленная к документации, спрашивает о том и о сем, мне приходится сосредоточиться, чтобы извлечь из памяти детали моей болезненной биографии, от первой свинки до последнего гриппа, а в голове у меня дыра, которая источает пар под шапкой, я потею, хотя окно раскрыто, калориферы далеко, воздух тут гигиенический. Это первая особа из галереи м о и х людей в белом, уже здешняя, хотя не совсем больничная. Ловко подчеркивает она красным фломастером исследования, которым я должна подвергнуться перед операцией; черточки, черточки, длиннющей чередой, я смотрю на них, рассказывать о себе я уже кончила, больше мне здесь делать нечего, только слежу за ее резвым фломастером и думаю, сколько добавок к самому главному, сколько же это еще, прежде чем все выполнят, придется мне ждать, и еще ждать, и здесь?