Две из них, ходячих, уже перенесли операции на брюшной полости, хотя и не говорили, может быть, просто не знали, что там нашли, что вырезали. Мертвецкого вида женщина у окна тоже после операции, но вставать не может, состояние ее с того дня все ухудшалось. И чего было резать, говорили соседки, какой смысл, если щупальцы заразы уже всю ее пронизали. Но у окна она не одна. По другую сторону, ногами к ногам, лежала еще больная, ходячая, которая почти не лежала. Спать — да, спала, как все люди, ночью, а так разгуливала, словоохотливая и добродушная. Недавно ей отрезали грудь, но трудно было увидеть это под халатом при ее квадратной фигуре, потому что живот у нее выдавался больше бюста, и, значит, она, вся налитая салом, могла скрывать, с которой стороны у нее плоская грудь, одна только рана и бинт. Она была уже не женщиной, не смущаясь носила свои бурые волосы с уже до половины отросшей сединой, и эта свежая потеря как будто ничего в ее жизни не изменила. Ведь нам же главное — жизнь сохранить, так наставительно внушала она. Становилась возле своей койки и начинала речь, а соседка на высоких подушках, словно вознесенная на катафалк, стонала: «Господи, ну ни минуты покоя», но уши заткнуть не могла, потому что руки у нее были спутаны проводами от капельницы.
Рядом с этой, слишком хорошо ориентирующейся, лежала молодая женщина, у которой вылущили опухоль из груди. Здесь время шло иное, по здешней шкале произошло это довольно давно, но домой она еще не выписалась, потому что врачи все еще колебались. То, что из нее вырезали, вызывало у них настороженность, предстояли дополнительные исследования. В мой первый день врач и ее пригласил к себе, только другой, ее ведущий, таких было несколько, у каждого немного больных под неустанной опекой. Вернувшись после консилиума, она рассказала соседкам о своем положении. Она может выйти отсюда хоть сейчас, а потом каждый месяц приходить проверяться. Наросты, конечно, вырезали, это так, но неизвестно, нет ли там чего еще и что может получиться. Есть основания считать, что все неприятности на этом кончатся, но только основания, так что решать нужно. Потому что спустя какое-то время ей придется вернуться, и тогда могут отнять грудь, но как знать, не будет ли поздно. Рассказывает она об этом, закрыв лицо руками, я не вижу ее, когда она спрашивает: «Что делать, что им сказать, могу ли я пойти на риск?» Она ищет помощи у нас, беспомощных, каждая что-то говорит в меру своей некомпетентности, наконец она встает, тяжело опустив руки: «Надо с мужем поговорить, с дочками». Это семейная женщина, одна из тех налитых, нехудых женщин, у которых в жизни должна быть примерная любовь, чтобы рожать детей во исполнение своего призвания. Это жена и мать, так что хочет обратиться к своему и своим, чтобы и они взяли на себя часть ее тяжести.