Ах, эта склонность к метафоричности! Крутим слово, лишая его первого словарного значения, когда исследуем что-то через увеличительное стекло, с иной точки зрения. Ведь эта книга — об ожидании! И по сути дела, ни о чем больше не говорит эта мусорная свалка всего, что меня наполняло, но также и втягивало в себя, я была как будто беременна всем этим и сейчас рождаю плод. Именно после всего этого ожидания. Но состояние это, если оно длительно, делится на дробные секунды, тяжелый песок отдельных моментов, сейчас я ссыпаю его на страницы, что-то хочу создать из этого песка, чтобы он стал формой, способной существовать помимо меня, а тогда каждая крупинка была в р е м е н е м у ч а с т и я, совокупностью минут, атакой сгруппированных часов, я погружалась в них все глубже, но еще надо было держать голову над поверхностью, чтобы не захлебнуться этим и располагать привычным выбором слов и мнений в этой смешной, никому не нужной борьбе за собственное достоинство.
Это ожидание — самое обычное, я смотрю на коробку, этот предмет столько прошел со мной, связанный со мной холодной и полной изобретательности близостью, вновь я пишу о нем, потому что он мой свидетель — при всей технике расстояний — почти метафизический, так как знает обо мне все; так, по-дурацки, думаю я, лишь бы не убежать, пока он не приносит мне в конце концов голос адъюнкта. А я уже знаю, как поступать, и начинаю рассказывать, будто о ком-то далеком, чтобы нам — может быть, ему больше моего — было легче в этом столкновении интересов, и слышу безличный текст, так я и хотела, что он отлично обо мне знает, помнит, но положение трудное, коек не хватает, поскольку две палаты на ремонте. Я козыряю своим пониманием дела, но он-то знает, что это неправда, и посему несколько иначе, допуская уже некоторую близость, ходит с аргумента, что, конечно же, с подобными показаниями принимают в первую очередь. Что же еще остается? Я благодарю его за то, что он, несмотря на свои важные дела, подошел к телефону. Благодарю, как на светском приеме, когда все блещут манерами, как за любезный жест у заставленного буфета; но мое раздвоение уже что-то нарушило, какой-то центр самоконтроля, потому что я вдруг говорю, что ведь я же ожидаю приговора, а сопротивляемость моя с каждым днем все слабеет. «И я уже не справляюсь». Так я говорю, и к этому я иду. И голос у меня теперь иной, голос человека, который хочет поплакать в подходящую жилетку. Видимо, что-то застало меня врасплох, скрутило владение собой в проволочный моток, перехвативший диафрагму, все труднее мне дышать и управлять голосовыми связками. Вот и первый сигнал, эта дрожь и фраза, прерванная задержанным воздухом, сейчас я могу устроить хорошенькую театрализованную передачу, не очень ограничивая свою роль, ведь уже одиннадцатый день, сейчас я что-нибудь выкину, выжав полный газ, так что ни слова больше, только бы успеть проститься.