Как это сказала Ванда? Надо жить этапами. И я теперь там, где идет ремонт, вот уже подозрение в чьей-то инерции, именно для меня даже и места нет. Тогда я должна найти другое место. Только вот где? Нет, уж никак не в следующем звонке, без взаимного приема, как часто диктует судьба. Звонит-то вновь Э. Как всегда, благодушный и слегка удивленный, что еще застал меня. Что-то предлагает, вот и подвернулся вариант бегства, но этот этап, к сожалению, я уже прошла. Можно ли сказать, что я уже не располагаю телом? Не располагаю собой в полном комплекте, потому что теперь существует только это место. Даже голова выдолблена, она все больше пустеет — и приходится собираться с силами, чтобы припомнить, что я ему сказала в прошлый раз: сколько там было правды, сколько ерунды, которую женщина преподносит мужчине, чтобы вызвать в нем наиболее выгодное о себе представление, ту версию, которую сама для него сочинила? Так что вновь два варианта себя: этот самый разговор, а рядом, словно короткое замыкание, быстрая прикидка — вдруг он уже знает, куда я отправляюсь, что меня будут резать и что никто сейчас не может предсказать мне будущее, что так необходимо, когда ложишься на операционный стол. Необходимо и возможно во многих таких случаях, и мне также, только вот сейчас невозможно, без топорного вранья. Конечно, меня бы уже не должно быть, то есть именно в этих стенах, и я спрашиваю: «Так чего ты звонишь?!» Потому что он звонил как бы в никуда, и ведь все же сделал это. Вопрос довольно бестактный, звучит бесцеремонно, но вы, господа хорошие, не воспринимайте такие вопросы в их буквальном значении. Это не раздражение наше, а только опаска, только жажда услышать причину, только просьба подтвердить, что мы нужны, так что подобный звонок — это благословение в момент высшей неуверенности. И бывает, что он является тем мотивом, который побуждает еще раз открыться кому-то, поэтому мы бессмысленно спрашиваем «зачем», хотя ответ заключен уже в самом факте, уже прозвучал. Просто такая игра между двоими, и всегда игра в прятки, потому что иначе мы жили бы по-другому, облагодетельствованные простотой чувств, безмятежностью их устойчивости.
Но и я допустила промашку от чрезмерной любознательности. Промашку броскую, так как вообще-то с этим человеком мало разговаривала, не с ним можно проходить со щупом по тематическим слоям, не с ним вести интеллектуальные буровые работы, не такой это партнер, чтобы возбуждаться, начиная с головы, перед тем как идти в постель. Так уж мы с ним установили отношения, и это было удобно. Но ведь у вас, господа хорошие, есть инстинкт, иной раз вы понимаете нашу призывную игру, порой вы благодаря этому вашему инстинкту куда умнее всего унаследованного с колыбели — и вот извольте, он ухитрился передумать и теперь вот объясняет, почему позвонил мне, отсутствующей. И я подумала, что он свершает благое дело, пусть ему это зачтется, но я уже не склею себя ради того, чтобы принять его так или иначе, ни на какое усилие я теперь не способна. Даже ради мужчины, который удивил меня в критический момент и выдержал испытание. Так подумала я, но этого было недостаточно, надо ведь было еще сказать в ответ несколько недоброжелательных фраз и в разнузданном эгоизме тех дней оттолкнуть его от себя. Это далось мне нетрудно, просто даже мимоходом, поскольку телесные импульсы, уже перестав быть определяющими, казались всего лишь чем-то условным, не имеющим значения. Как всегда после освобождения, когда не надо считать потери. А ведь я не хотела, чтобы телефон на нашей линии замолк навсегда. Не могла я тогда знать, понял ли он. Но я осталась одна на ближайшее время, до какой-то даты, которая еще кружит в пространстве и, может быть, никогда не настанет, потому что замкнутость на себе куда больше отдаляет от кого-либо, чем континент от континента. Не раз уже я весьма ощутительно изведала это и уже давно должна была коллекционировать мудрые выводы. И все же осталась одна. И вовсе не была более несчастна, чем до этого призыва — может быть, и милосердного, — до изменения самого моего существования. Ненадолго, на миг, но ведь человек-то в человеке обретается не столько, сколько тот живет.