– Да что ты! – в один миг упало сердце у Веры Андреевны. – Кто мог подумать! И за что? Да не может такого быть! Я должна вмешаться, голубушка, определенно…
И правда, чуть позже Вера Андреевна, действительно, сдержит слово и вмешается, попросив для Аннушки свидание с мужем, а потом и тряпки импортные двинет по спекулятивной цене коллегам по партийному цеху. И деньги передаст Рыжиковой, во всяком случае какую-то часть, а та будет рада и такой малой доле, чтобы купить детям еды. И начальник оперативно-следственной группы по уголовному делу № 92 Беспалов вызовет Рыжикову на свидание с мужем, но только не по причине просительного звонка от Веры Андреевны, а чтобы надавить на Фиму и уговорить его вспомнить про тайные вклады в стеклянных банках.
Фима замер, глядя на осунувшееся лицо сидящей напротив Аннушки. Как давно он мечтал хоть мельком, хоть одним глазком увидеть родную и любимую женщину. Но как преобразилась она за несколько тяжелых недель! Уже нет в ней былого лоска, волосы гладко уложены в пучок, мрачная неприметная юбка и скромная серая кофта на глухих пуговках, казалось, навсегда похоронили еще совсем недавно самую модную в городе леди с капризным ротиком, соблазнительным декольте и шикарной прической. Нет, она нисколько не утратила красоты в этом мышином обличье, напротив, только сейчас Фима почувствовал, как скучал по ней…
Аннушка долго ничего не говорила, только молча вытирала неугомонные горькие слезы. А он смотрел на жену, желая обнять, да стеклянная перегородка не давала.
– Как дети? – спросил в трубку Фима.
Аннушка утвердительно кивнула, и неудержимые соленые горошины полились пуще прежнего.
– Не плачь, Аннушка, не плачь! Все будет хорошо.
Анна Ивановна взяла себя в руки и выдавила:
– Фима, нам не на что жить, на работу меня не берут, дома денег нет, все ли забрали? Может быть, где-то что-то можно найти?
– Подумаю, может, что и вспомню…
Фима, расчувствовавшись от жалости к Аннушке, было собрался поведать последний секрет, но тут же понял, если сейчас расколется и расскажет про тайник, припрятанный на черный день, то, к гадалке не ходи, достанется он вовсе не Аннушке с детьми, а государственной казне. Впрочем, как открыться и поведать секрет жене, он не имел понятия. Разговор прослушивается, письма прочитываются цензурой, нет даже предположения, каким образом он может помочь. Да и ему самому помощь нужна…
Беспалов с Туровичем несколько раз прокручивали пленку с записью свидания Рыжикова с женой, в особенности тот момент, где, казалось, Ефим Ильич вот-вот расколется про тайник с деньгами.
– Слышите, Сергей Александрович, он сказал: «Подумаю, может, что и вспомню…»
– Давай еще раз…
– Да, и пауза, видимо, сообразил… Значит, надо дожимать…
– Пусть допросят, пожестче…
По окончании свидания, не добавившего ясности следствию, Фиму повели на очередной допрос. Лысый человек в штатском тут же огромными кулаками сбил подследственного с ног и начал колотить ногами в живот, по голове и спине с такой неистовой силой, будто забивал железобетонные сваи в землю. В конце концов Фима, укрывая разбитую и окровавленную голову руками, подполз к столу и на коленях стал упрашивать громилу больше не бить, поскольку вспомнил, где припрятал деньги и драгоценности…
Сломанной рукой Фима подписал протокол, надиктованный лысому громиле Семену. Таким образом он рассказал про место последнего тайника и зарыдал от причиненной боли, унижения и безнадеги. Еле-еле Ефим Ильич добрался до нар, укрылся одеялом и долго-долго пролежал неподвижно, пока не наступила ночь, принесшая Фиме куда большие страдания.
Он проснулся от внезапной боли, но то была не привычная ноющая боль от причиненных побоев, а резкая, как будто что-то разорвалось внутри. Боль была куда более унизительна и беспощадна, поскольку в наступившей кромешной темноте его кто-то насиловал. Пытаясь вывернуться Фима дернулся и заорал, понимая, что обе руки крепко привязаны к нарам. Чей-то кулак затолкнул жертве в рот кляп, чтоб не орал впредь, глаза от боли вылезали из орбит. Сколько продолжалось насилие, он не мог понять, один мужлан сменял другого, наслаждаясь и хвастаясь удовлетворенной похотью, пока, наконец, не потерял сознание.
Очнулся Фима на больничной койке с твердым желанием свести счеты с жизнью. Он хорошо понимал: теперь его место у параши, только такую роль отверженного отныне ему отведут в любой камере. И все же поганое это чувство было ничтожным по сравнению с тем унижением, которое он испытал прошлой ночью. Не рука сломана, не прежняя сытая жизнь, это его душу сломали, и, как видно, навсегда.
Несколько недель жена арестованного Марка Бородина Соня не теряла самообладания, поскольку помнила разные времена, которые переживала когда-то ее семья, да и военное лихолетье приучило верить и ждать. Откуда в маленькой хрупкой женщине с темно-каштановыми кудрявыми волосами было столько сил, никому не известно.
