Он сглотнул, корчась от боли, и Вида вспомнил, что принес ему питье.
— На вот, отпей. Ракадаров подарок.
Уйль жадно прильнул к горлышку.
— Благодарствую, Вида, — сказал он, вытирая рот тонкой рукой.
Он посидел немного, набираясь сил, и продолжил:
— Только минуло мне семь весен, как уже слыхал про себя, что жизнь я закончу на виселице. Али где похуже. Я тогда лишь посмеивался, думая, что до того дня у меня еще целая жизнь… А теперь вот и не смеюсь. Помню я, что хорошего не видел и хорошего никому не показывал. Кто бы и научил меня? А в десять попал в каменоломни.
Он содрогнулся всем телом то ли от озноба, то ли от воспоминаний.
— Тяжко там было страсть как. Я чуть было не надорвался. Толком и не ел да не спал. Лишь уронишь голову на голые камни, так тут же и побудка — вставать да работать. Тело-то у меня словно из стали стало — самым крепким я был, хотя и нешироким в плечах-то… Одиннадцать лет в кандалах! Мало кто выдюжит. А я вот смог. Пусть и не всегда честно — кто был больной и слабый, так лишался своего куска, но там по-другому и не приходилось… Коли не ты, так тебя. Там иные законы, жестокие и непонятные.
Вида слушал, боясь пропустить и слово. А Уйль устало продолжал:
— А потом я сбежал. Нас было восемь, кто решили-то умереть на свободе. Шестеро погибли. А я и еще один убежали. Я-то легкий и гибкий, спрятался в дыре в скале, куда бы и кошка не пролезла, а когда надсмотрщик-то мимо проходил, так я на него и напал. Он и не вздрогнул. Я-то тогда уже помереть решился, ибо если бы кто услыхал шум, так и понял бы все. Нас бы столкнули в шахту, как и остальных бунтовщиков. Я переоделся в его платье-то. Подпоясался. И вышел, ведя за собой того, второго… Даже имени сейчас не вспомню. Вроде как на божий свет вывести надобно. Так и вышли мы. А потом и бежали так долго, что сердце отказалось биться. Все ждали, как догонят нас и убьют. А не догнали, хотя и близко были. Боги помогли. Так тяжело мне было. Хуже, чем внизу под землей. И голодно, и холодно. Я даже язык-то свой позабыл. Как убежал, так и говорил на смеси всех языков этого мира. Никто во мне вовек бы рийнадрёкца не признал. Да и сам я уже не помнил, что это — Рийнадрёк? Сначала хотел мать свою увидать, а потом и перехотел. Зачем я-то ей? Мне уже двадцать вторая весна пошла… Не помню, как жил… Заливал свои думы крепкой водкой, крал да грабил. И страха не было, ничего не было ни в голове, ни на сердце. Вроде и молод я был, а нутром как старик. А потом и увидал как-то одного бродягу, что рассказывал про Хараслата. Дескать, тот воинов ищет. Я и не запомнил тогда ничего. Разве я воин? Я ведь думал, что воин — это тот, кого учили этому да меч дорогой подарили.
Он сделал еще глоток:
— Ты, Вида, с других земель пришел и не знаешь, что у нас любая весть огнем разлетается. Вроде луна-другая прошла, а я снова про Хараслата услыхал. Уж не припомню, от кого. Говорили-то, что у него и поесть можно и поспать вволю. Что он-де простой, как и мы, да к людям своим хорошо относится — не бьет да не убивает.
Уйль захмелел, но речь свою не прервал. Только говорить стал тише да медленнее:
— Вот я и решился. Иметь-то я ничего не имел, чтобы бояться потерять, так что и пошел. Долго шел, даже не помню сколько. Все перебивался тем, что у таких же нищих, как я, отбирал. А как пришел, так Хараслат меня первым-то делом приказал накормить до отвала. Тогда нам подвоз-то делали. Я все ел да ел. Хлеба сначала. А потом и мяса. И пил, что обпился. За всю жизнь мне так сытно никогда не было. И тогда я сразу понял, что останусь тут навсегда. Ко мне никто так не относился-то хорошо, как Хараслат. Как брат он со мной обошелся, а то и лучше.
Из глаз Уйля покатились слезы, а слабые руки сжались в кулаки.
— Да и понял я здесь, что и ко мне могут быть добры. Я ж такого-то никогда не видал, чтобы делились все друг с другом как братья, а не отбирали да крали. Я попервой-то все страшился за свои припасы, думал, усну и отберут. А потом и заметил, что если ты голоден, то тебе от своего куска отломят. Я и поклялся Хараслату-то, что умру за него. Поначалу-то мне не шибко-то верили. Как же — сам рийнадрёкец, а против своих же и биться будет. Да только от своих я одно зло видал, а от чужих только добро. Как ни вспомню Хараслата, так так тоскливо на сердце, так оно плачет, словно дитя малолетнее.
Вида молча согласился с Уйлем — и он скучал без Хараслата, тосковал по его черному от солнца лицу и наглой ухмылке. Не было во всем мире второго такого хардмара.
Уйль набрался сил для последнего своего слова:
— Он был братом всем, а ты стал отцом. Истым отцом всем тем, кто уповает на тебя. Я и не шибко-то рад умирать, да только рад умереть подле тебя, хардмар.
Он закрыл глаза и вздохнул. Его клонило в сон от выпитой койсойской водки. Уйль сказал все, что хотел. Пусть и нескладно, как умел, но сказал. Все сердце открыл он Виде. Теперь и впрямь не страшно умереть. Да и в том мире, в другом, он верил, что встретит Хараслата, а уж тот его не обидит.
