Кимка приоткрыл курточку.
— Пе-ту-ух? — Санькины губы сложились в презрительную усмешку, но это Кимку ничуть не смутило.
— Полчаса назад на помойке вот этой стрелой срезал! — Соколиный Глаз показал полуметровую стрелу, окрашенную в красный цвет.
— Чей?
— Пожарничихин,— смутился Кимка.— Теперь нам перьев для стрел во́ как! — И он прихлопнул ладонью по макушке.
— Так это для стрел? А я думал…
— Индюк думал, да в суп попал!
— Все равно нагорит нам, если узнают.
— Нагорит,— согласился Кимка,— Да я нечаянно. Понимаешь, пальнул в ворону, а этот «рыцарь» выскочил вперед, ну и…
— Жалко.
— Конечно, жалко, но не пропадать же добру! Знаешь что,— оживился Кимка,— мы ей возместим убыток.
— Кому?
— Тете Фекле, пожарничихе. Она меня вчера просила дровец к зиме поколоть, вот мы и…
— Правильно! — повеселел Санька. А теперь в штаб!..
Ползком, как и положено мудрым краснокожим, Санька и Кимка одолели барханы, намытые землечерпалкой. Там, где нынче стояли трехэтажные дома, два года назад было болото, заросшее камышом и чаканом. Строители, прежде чем приступить к закладке фундамента, залили малярийную низину пульпой — жидким грунтом, который «грязнухи» черпали железными ковшами со дна реки.
Поднявшись на вал, отделявший завоеванное цивилизацией пространство от камышовых джунглей, краснокожие издали воинственный клич «иа-иа», что означало: Соколиный Глаз и Меткая Рука готовы сразиться с любым врагом и победить его!
Непролазные камышовые джунгли о чем-то таинственно перешептывались. Мальчики спустились к реке и прошли вниз по течению Воложки с полкилометра.
Армада старых морских посудин, доживающих свой век на корабельном кладбище, пряталась за ветловым перелеском. Шесть боевых единиц готовы были по первой команде Кимки и его друга сняться с якоря и отправиться в дальнее плавание навстречу океанским бурям и геройским подвигам. На флагмане этой грозной флотилии, «Аладине», и находился штаб краснокожих. Сюда-то и пробирались наши храбрецы.
Соколиный Глаз двигался по едва заметной тропинке первым. Выгоревшая тельняшка и солдатские галифе, засученные до колен, державшиеся на одной помочи, придавали ему вид довольно грозный. Так, во всяком случае, казалось Саньке, одетому в темно-синий, почти новый вельветовый костюмчик. Уравнивало их то, что оба были босиком и без фуражек. Но если Кимка не носил башмаков и кепки летом из чисто экономических соображений, то Санька — из принципа.
Страшно пробираться по камышовым дебрям, даже если солнце светит в миллион звездных сил, как утверждает Соколиный Глаз. На тропе все равно сумерки. Солнечные лучи не в силах пробиться сквозь плотную завесу стрельчатых камышовых листьев, переплетенных дикими вьюнами.
Тигры и крокодилы в этих краях не водятся, во всяком случае, ни одного храбреца они еще не загрызли, но, по твердому убеждению мальчишек, в один прекрасный день коварные хищники себя еще покажут.
На кладбище старых кораблей покоятся три изъеденные ржавчиной нефтеналивные баржонки, баркас «Самара», допотопный колесный буксир «Марат» (бывшая «Императрица Мария») и некогда гордость каспийцев — трехвинтовый богатырь «Аладин». Главные двигатели и котлы с кораблей сняты, все, что было ценного, из кают забрано, остальное брошено на произвол судьбы, отдано на растерзание дождям и ветру.
А вот и «Аладин». От своих братьев он и впрямь отличается красотой линий и величиной. Глядя на этот буксир, не скажешь, что он свое уже отходил. Мостик, мачта и рубка по-прежнему смотрят на мир зорко и вызывающе. Кажется, что стоит капитану подойти к телеграфу и отдать привычное приказание «Полный вперед!», как закрутятся громадные винты, литой форштевень подомнет море качающегося тростника и загудит флотский ветеран на просторах великой русской реки.
Но нет, не поднимется больше на палубу седоусый капитан, не отдаст нужного приказания команде. Навеки убраны сходни и штормтрапы, не вспыхнет на гафеле алый вымпел.
Кимка и Санька окинули влюбленным взглядом высокие стальные борта, лишь кое-где тронутые ржавчиной и не спеша направились к форштевню — носу корабля. Уцепившись за толстенную якорную цепь, свисающую связкой бубликов, стали взбираться на палубу. Кимка поднимался молча, в зубах он держал завязанную узелком курточку с добычей, зато Санька распевал во все горло «Гимн краснокожих» собственного сочинения.
Ступив на палубу корабля, Кимка вытряхнул из курточки куриного падишаха, насаженного на стрелу, и, потрясая им над головой, завопил:
— Трепещите, презренные враги! Теперь наши стрелы будут прокалывать вас насквозь, как цыпленков.
Ему откликнулось эхо:
— …Ите! …энные! …ывать! …онков!..
