Урляев облегченно вздохнул, он уже думал разобидеться за то, что его отодвигают в столь важном деле на задний план, ан нет, на его долю оставили, пожалуй, наиглавнейшее — кадры!
…Начались сумасшедшие дни! Да что там дни! И ночи тоже. Баржи под номерами три и пять были капитально переоборудованы и подготовлены для установки станков.
Корабельное кладбище!..
Кимка и Санька смотрят и не узнают знакомых и столь дорогих сердцу мест. Здесь, в камышовых джунглях, мужало их детство, здесь взошло и рассыпало свои лучи горячее солнце юношеской романтики. Как недавно все это было!
Недавнее, ау, отзовись!.. Молчит…
— Как все изменилось! — говорит Кимка, смахивая рукавом рубахи с широкого лба капли соленого пота.— Все как бы уменьшилось: деревья стали ниже, камыши — реже, знаменитые «Марат» и «Аладин» — старее…
…Урляев и Подзоров хлопочут вместе с матросами буксировщика «Моряк» на барже номер пять, закрепляя на носовых кнехтах стальной трос буксира.
— Готово! — кричит боцман, сигналя командиру «Моряка» брезентовой рукавичкой. —Можно двигаться!
Из-под левого колеса буксировщика вырываются клубы отработанного пара. И деревянные плицы, с маху расколов стекло затона, гонят первую стаю волн к заросшему камышом и лозняком берегу, туда, где до недавнего времени Кимка и Санька прятали свой бесценный плотик.
«Тройку» отсюда перевели к заводским причалам еще вчера. Теперь черед «пятерки»…
— Как считаешь, уложимся в сроки? — думает вслух Кимка.— Дел столько, аж голова кружится! А умелых рук раз, два — и обчелся…
— В школе был?
— Был. Девчонки хоть завтра придут целой дивизией, а ребята — кто где: одни — на флоте, другие — в ремесленном…
— В ремесленном?! А что, если?!
— Точно! — подхватил Кимка мысль друга, что называется, на лету.— Поговорю с руководством ремеслухи. Ребята тамошние не только помогут мастерские отгрохать, но и за станки потом встанут!
— Точка опоры, о которой мечтал Архимед, найдена! — Санька даже пальцами прищелкнул от восторга.— Только вот что, к этому деликатному и непростому делу надо подойти со всей серьезностью, солидно, чтобы без осечки. Лену подключить следует и Александра Александровича.
— Это зачем? — надулся Кимка.— Я и один за милую душу все обтяпаю!
— «Один господин…» Один ты будешь решать, скажем, встретиться тебе с Зоей или нет. А тут дело не моей и не твоей «лавочки», соображать надо!..
Кимка надулся, покраснел, но спорить с другом не стал — все равно бесполезно. Санька с маху даже пустяка не решает, прежде обмозгует со всех сторон, обсосет, зато уж потом — решения своего не меняет.
Мимо проплывают знакомые места. Вот обогнули конец острова, похожий на хвост кита. Миновали заводской парк, деревянную пристанешку для трамвайчиков, лесные склады… Впереди показались заводские причалы. Вон и «тройка». «Пятерку» ошвартуют рядом.
«Моряк» пыхтит вовсю, старается, сердешный, побыстрее доставить свой воз по назначению. Течение сейчас на Волге не ахти какое, но малосильному старикану приходится туго. «Пятерка» — баржа не из маленьких, раз в десять больше своего буксировщика. Трудно старикану, но не сдается, продолжает отчаянно молотить деревянными плицами жесткую волжскую воду.
На «тройке» второй день уже вовсю кипит работа. Весь заводской комсомол, свободный от смены, трудится на верхней палубе и в трюмах. Тут и котельщики, и слесари, токари и медники, литейщики и электрики. То в одном, то в другом месте мелькает посеребренная шевелюра главного. Заглушко командует парадом что твой адмирал.
— Умеет Артамоныч вкалывать,— с восхищением говорит Санька, указывая рукой на орудующего газовым резаком главного.— Все умеет!.. Гляди, какого-то новичка учит!..
— На то он и инженер! — бурчит Кимка.
— Да-а,— соглашается Санька,— инженером быть — не по ветру плыть!..
— Приготовиться к швартовке! — басит боцман с «Моряка», усатый морж дядя Ваня.
— Есть приготовиться к швартовке! — как эхо, откликаются Урляев и Подзоров. Один идет к носовым кнехтам, другой — к кормовым. Швартовы, или «чалки», как их называют речники,— из манилы, уже лежат наготове. К огромным петлям привязаны тоненькие, но крепкие веревочки с навесистыми «бульбочками» на конце — легости. Легости скатаны в аккуратные бухточки. Ребята разделяют бухточки на две части и изготавливаются к бросанию.
Когда борт «пятерки» приближается к борту «тройки», «Моряк» гукает, боцман отдает буксир, одновременно вырявкивая команду:
— Па-а-да-ть швартовы!..
Кимка и Санька одновременно лихо бросают легости на «тройку», по-боцмански бася:
— Принимай швар-то-вы!..
Рабочие на «тройке» подхватывают легости и тянут их к себе. Словно огромные удавы, поползли привязанные к легостям манильские тросы.
— Весе-лей! Ве-се-лей, робятушки! — позыкивает молодецки боцман, покручивая седые усы.
Кимка и Санька стараются вовсю. Пот с них катится горошинами, рубашки уже хоть выжми, но ничего — с гибкими, но тяжелыми тросами справляются.
Когда петли канатов достигли «тройки» и легли на чугунные тумбы, боцман снова рассыпал слова лихой команды:
— Кре-пи!.. Так, робятушки!.. Восьмерками, восьмерками!..
