– Готово, вашскобродие! – доложил Кухаренко. И прибавил вполголоса:
– Ребята толкуют – туман небывалый какой-то, в жизни такого над морем не видывали... Говорят, чуть ли не к диаволу самому в гости приплыли... Раз такие мыслишки пошли – начинать надо немедля, вашскобродие...
– И в самом деле, туман любопытственный, – кивнул Казакевич. – Да только...
Договорить он не успел. Раздался выстрел. Затем еще три или четыре – не по ним, приглушенные хлопки звучали где-то в глубине «крейсера».
– На абордаж! – рявкнул Старцев.
Андерсон попробовал разлепить веки, но тут же понял, что его глаза, видящие лишь тьму, широко раскрыты... Он очумело помотал головой. Ощущение было таким, словно его все-таки шарахнули с размаху по голове – чем-то очень тяжелым, но мягким...
Наконец, обстановка рубки начала появляться перед глазами – медленно, неохотно. В углах еще таилась мгла. И оттуда, из мглы, прозвучали слова:
– Ну и как тебе это понравилось, шкипер? Я-то привык, мне это как чихнуть... Послушай, шкипер, твои друзья – уже покойники. А вот ты, пожалуй, еще можешь спасти свою задницу...
Теперь Зигфрид говорил по-норвежски. Голос его был спокойным, равнодушным и ни к чему не обязывающим, – будто белокурый бандит беседовал сам с собой. Андерсон молчал, приходя в себя после приступа внезапной дурноты. Затем демонстративно отвернулся и уставился сквозь переднее стекло на туман. Ему показалось, что белая взвесь стремительно редеет. Светлее, однако, не стало, скорее наоборот – но шкипер списал это на проблемы с собственным зрением.
– Шкипер, ты меня слышишь?
– Заткнись! Не желаю с тобой разговаривать! – громко сказал Андерсон.
– Не хочешь – не надо. Но как ты думаешь, куда пошли эти двое? И почему они оставили тебя в рубке?
Андерсон ответил не сразу, но повернулся наконец к пленнику.
– Я понимаю, куда ты клонишь, – наконец мрачно пробормотал он. – Сейчас ты скажешь, что русские нашли способ сбежать с корабля, а меня бросили здесь.
– Нет, я этого не скажу. Отсюда нельзя уйти. Точнее – нельзя уйти без моего разрешения.
Зигфрид многозначительно замолчал.
– Врешь ты все, – тоскливо сказал Андерсон, не дождавшись продолжения. – Если бы ты хотел отсюда уйти, то давно бы это сделал.
– А зачем? Я могу покинуть этот корабль в любой момент, но у меня еще остались здесь кое-какие дела. А вот ты отсюда уже не уйдешь. Ты думаешь, что мы все еще в Северном море, к востоку от Доггер-банки? Выгляни наружу, туман сейчас рассеется. Посмотри на часы и подумай: разве в это время года, в этих широтах и в это время суток может быть так темно?
Леснику казалось, что он вынырнул из долгого-долгого беспамятства, вынырнул неизвестно где и неведомо когда...
Впрочем, так казалось лишь долю секунды.
Он стоял, где стоял – у открытого люка, напротив Дианы. Только в руке отчего-то успел появиться пистолет. Лесник абсолютно не помнил даже своего намерения вытащить оружие – очевидно, сработал рефлекс на непонятное и неожиданное.
Тем не менее он не стал убирать «беретту» в подплечную кобуру. Реакцию напарницы в новых обстоятельствах предугадать трудно...
– Что... это... было?.. – медленно, с трудом ворочая языком, произнесла Диана.
– Ничего особенного. Прокатились на машине времени. Ну-ка, что теперь показывает твой хваленый GPS? По-моему, ты можешь смело отправить эту игрушку за борт.
Диана несколько секунд вглядывалась в экранчик, затем покачала головой.
– Повременю. Еще пригодится... Навигационный спутник потерян, идет перенастройка на другой... Готово, сейчас обновляются данные... Есть! Ну вот, мы с тобой теперь оказались в юго-западной части Рыбинского водохранилища.
– Что???!!! – Лесник буквально выдрал прибор из рук напарницы.
– Успокойся, пошутила... Мы всё в том же Северном море. Скоро прилетят вертолеты, и принимать решения придется уже не нам.
Лесник молчал, вертя в руках GPS.
Потом язвительно спросил:
– А ты не пробовала нажать вот на эту кнопочку и поинтересоваться текущим временем и датой?
Теперь Диана выхватила прибор у коллеги.
– Боюсь, что вертолеты Конторы уже прилетали, – лицемерно посочувствовал ей Лесник. – И ни с чем улетели обратно. Двенадцать лет назад.
Портативный приемник, унаследованный от Торстена, тоже функционировал вполне исправно – но упорно не желал выдавать ни музыки, ни новостей. Хотя эфир прямо-таки ломился от шумов искусственного происхождения.
– Похоже, к две тысячи восемнадцатому году все поголовно перешли на цифровое кодирование радиопередач, – предположил Лесник. – Жаль, интересно было бы послушать, что творится в мире.
Он смотрел вокруг, все еще не в силах поверить в произошедшее. Разумом осознал, человеческий разум способен осознать что угодно, но поверить... Это море и это небо – вода и воздух две тысячи восемнадцатого года?! Сколько же тогда лет ему, Леснику? И есть ли сейчас где-то в этом мире его постаревший на двенадцать лет двойник?
