Во время изнурительной дороги к побережью Эквиано часть пути прошел со своей сестрой, последним звеном, связывавшим его с родной деревней. Он дважды присоединялся к африканским семьям, сначала в доме кузнеца в течение месяца, потом в семье богатой вдовы и ее сына в Тинмахе в течение двух месяцев. Так как его часто перепродавали, мальчику не удавалось завязать такой тесной дружбы, как с его сестрой, ни с кем из африканских торговцев, с которыми он путешествовал, ни с другими невольниками. Да и как это было бы возможно, если его покупали и продавали бесчисленное количество раз? Он был просто товаром, рабом.
Тем не менее пока еще он не был полностью оторван от своей культуры, так как по пути на побережье все еще оставался частью языкового сообщества игбо. Он писал, что «после того как его пленили, дорога заняла много дней», но вокруг говорили на «том же самом языке». Так же было и в Тинмахе. Как он пояснил, «с тех пор, как я потерял своих близких, я всегда находил кого-то, кто понимал меня, пока я не оказался на морском побережье». В дороге говорили на разных диалектах, которым он легко обучался. Он добавил, что на пути к побережью «я выучил два или три разных языка». Даже при том, что Эквиано страдал от «насилия со стороны африканских торговцев», он подчеркивал, что по дороге к побережью с ним обращались хорошо. Он был вынужден оправдать перед своими читателями этих черных людей, потому что «я никогда не встречал с их стороны жестокого
обращения с рабами, кроме тех случаев, когда те пытались сбежать».
Удивительный и ужасный мир невольничьего корабля стал для Эквиано, как для многих других, травмирующим переходом от подчинения африканским торговцам к насилию европейских хозяев. Для Эквиано это был момент настолько острого отчаяния, что он стал мечтать о смерти, и это желание впоследствии неоднократно будет возвращаться. На корабле действовало абсолютно чужое расовое мышление и восприятие. Моряки показались юному Эквиано злыми духами и внешне ужасными «белыми людьми». Более того, он внезапно испытал теплые чувства к африканским работорговцам, которые доставили его на борт судна, потому что это были «черные люди». Именно они попытались успокоить его, когда он потерял сознание на палубе, и именно они оставались для него единственной связующей нитью с домом. Когда они покинули корабль, то «оставили меня в отчаянии», лишив последней возможности «вернуться в родные края». Пройдя точку невозврата, он попытался подружиться с рабами-африканцами, так как себя он идентифицировал с «черными людьми». По крайней мере, они бы его не съели.
Для остальных обитателей корабля Эквиано использовал общее определение «белые люди», что, по его мнению, было в той или иной степени синонимом таинственного и ужасного насилия. В разговорах со своими соотечественниками, которые он потом записал, мальчик старался выяснить, откуда они приплыли, почему он не знал о них, есть ли у них женщины и что представлял собой корабль, на котором они приплыли. Большинство его замечаний о команде связано с насилием, обычно поркой за непослушание и попытки самоубийства. Самым распространенным в этих описаниях было слово «жестокость». Эквиано никогда не упоминал ни капитана работоргового судна, ни офицеров, свое понимание иерархии на судне он продемонстрировал только один раз — когда белого матроса запороли до смерти и выбросили за борт «как скотину» или животное.
Тем не менее в его повествовании было несколько моментов, когда отношения с европейцами не были отмечены насилием или жестокостью. Он пишет о том, как матрос предложил ему алкоголь, чтобы поднять настроение (хотя результатом стала еще большая паника). Иногда на их корабль поднимались матросы других невольничьих кораблей: «Несколько незнакомцев обменялись рукопожатием с черными людьми и махали руками, показывая, как я думаю, что мы должны отправиться в их страну; но мы не понимали их». Другой матрос позволил мальчику посмотреть на квадрант. Однако только когда Эквиано попал на борт «Трудолюбивой пчелы», его цельное представление о «белых людях» стало меняться. Его ранние впечатления сильно отличались от радикальных слов Библии, которые он цитировал в своей книге, что все люди были «одной крови».
