– Мы идем! – протрубил Моолкин, впрочем негромко – так, чтобы слышал только Клубок, но не обладательницы манящих голосов. – Мы идем… но с должной осторожностью. Происходит нечто непонятное… а нам уже случалось обманываться, и жестоко. Идемте же… Все за мной!
С этими словами он откинул громадную голову и во всю ширь распахнул челюсти, а золотые вереницы ложных глаз по бокам засверкали ярче звезд и луны. И на сей раз, когда он заговорил, его голос обладал такой мощью, что вода кругом задрожала.
– МЫ ИДЕМ! – проревел Моолкин. – МЫ ИДЕМ ЗА СВОЕЙ ПАМЯТЬЮ!
И, погрузившись в воду, он рванулся вперед сквозь Доброловище. Весь Клубок понесся за ним. Белый змей задержался на поверхности и остался один. Шривер оглянулась: она по-прежнему не доверяла ему.
– Дурачье, дурачье, дурачье!.. – скорбно повторял Падаль, обращаясь к ночному небу. – И я – самый худший дурак…
Издал дикий крик – и бросился догонять остальных.
Та, Кто Помнит, оставила корабль, чтобы приветствовать собратьев. Молния уговаривала ее остаться, предлагая вместе встретить Клубок, но она просто не смогла удержаться на месте. Ее жизненное предназначение плыло к ней, облеченное в плоть, и оттягивать эту встречу просто не было сил. Она пыталась напустить на себя должную величавость и вместе с тем отчаянно торопилась, и в результате движения ее искалеченного тела утрачивали последнюю ловкость, она плыла неуклюже, рывками и совсем не так быстро, как ей бы хотелось. Как не соответствовало ее тело воспоминаниям о прежних таких встречах!.. Ей полагалось быть вдвое крупней нынешнего, она представала змеей-великаншей, вооруженной могучими мышцами и достаточным количеством ядов, чтобы без устали наделять Клубок за Клубком полной памятью о драконьем наследии.
Но прочь все сомнения! Так или иначе, она отдаст им все, что у нее есть. Этого должно хватить, чтобы…
Когда они сошлись достаточно близко, чтобы оценить яды друг дружки, она замерла, недвижно повиснув в толще воды и ожидая их приближения. Первым к ней подплыл вожак – могучий, покрытый шрамами змей, пламеневший золотом ложных глаз. Остальные рассыпались веером, все как один головами в ее сторону. Шумный беспорядок морских волн остался далеко вверху, здесь было тихо, и змеи держались так неподвижно, как умеют только водные существа, выросшие в этой стихии. Сколько их!.. Очень скоро они сольются воедино, связанные наследной памятью своего рода… Та, Кто Помнит, раскрыла рот, обнажая зубы в ритуале приветствия. И стала потихоньку трясти гривой, пока длинные, полные яда шипы кругом ее шеи не развернулись во всем своем великолепии. Каждый шип выпрямился и теперь надувался, готовый выплеснуть яд. Она тщательно следила за собой, за работой своего тела. Ей предстояло не одну случайную змею пробуждать. Перед ней был целый Клубок!
– Моолкин, вождь Клубка Моолкина, приветствует Ту, Кто Помнит, – назвался вожак.
Взгляд его громадных медных глаз скользил по ее телу, не способному как следует распрямиться. Он позволил им чуть померцать – это могло означать ужас и жалость, – и взгляд снова сделался непроницаемым. В свою очередь, он обнажил грозные клыки, она подалась вперед и чуть коснулась его зубов своими. Его грива сразу же напряглась, как и предписывал ритуал. Та, Кто Помнит, хорошо знала: его Клубок успел привыкнуть к ядам своего вожака, а потому окажется тем более восприимчив к ее ядам, если они должным образам сольются с ядами Моолкина. Без него у нее может даже и не получиться… Она чуть дохнула своими токами в его разверстую пасть. Он глотнул. Она ожидала. Вот его глаза медленно замерцали, а по гриве пробежала радуга красок, окрашивая шипы то лиловым, то розовым. Та, Кто Помнит, дала ему время приспособиться… А потом – почти томно – принялась обвивать его длинное тело своим. Моолкин подчинился ей. Так тому и следовало быть.
Она устроилась поудобнее, чувствуя, как слизь, покрывающая ее чешуи, смешивается с его слизью. Прикрыла глаза. Внутри ее тела шла бешеная работа, оно отдавало все силы, извергая нужные соки. И вот наконец, объятая экстазом воспоминаний, она сплела свою гриву с его гривой – и они разом выметнули густое облако ядов!.. Впервые в этой жизни Та, Кто Помнит, дышала чужими выделениями. Это было сродни потрясению, ее сознание даже чуть затуманилось.
