– Ах ты, модник! – воскликнул Непенин, щелкнув пальцами перед носом франта. – А ведь вы мастер, настоящий мастер, Трофим Ильич.
Он сел на сундук перед деревянной фигуркой и, глядя на нее, спросил парусника:
– Много занимаетесь?
– По праздникам балуюсь, сударь, – отвечал мастер, с величайшей поспешностью принимаясь за очки и этим скрывая свое счастливое смущение.
– У вас, надо полагать, еще есть?
– Как не быть, сударь.
Через несколько минут перед Непениным появились вздыбленные кони, мужик с медведем, танцующие бабы в развевающихся сарафанах и старик с трезубцем, одетый во что-то похожее на русскую рубаху. Парусник называл его Морским царем: Нептуном. Царь поразил Непенина выражением какого-то скрытого ехидства, настолько острым и живым, что он невольно поставил его рядом с франтом. Парусник, сделавшийся очень говорливым, рассказывал Непенину историю каждой фигурки. Он говорил о своих куклах, как о живых людях, и нельзя было не поверить ему, что они жили, имели свой характер и свою судьбу.
Парусника только удивляло то, что по мере того как смешные фигурки заполняли стол, ахтиарский чудак становился все менее веселым. Он даже совсем замолчал и странно двигал кожей на голове, так что шевелились уши.
– Отменно хорошо, – пробормотал он наконец. – Прискорбно только, что некому их видеть. Вы, Трофим Ильич, не торопитесь с моими, очками: я подожду.
И парусник понял, что этой готовностью ждать ученый посетитель выразил ему величайшую похвалу.
С этого дня парусник иногда заходил к Непенину. Он осведомлялся, не надо ли чего починить. В большинстве случаев дела не оказывалось, но Непенин оставлял гостя пить чай и беседовать. Парусник сначала очень стеснялся, но потом привык. Он чувствовал, что этот странный, не похожий на других человек не только не принуждает себя держаться с ним, с простым матросом, как с равным, но что для него это совершенно естественно. Непенин никогда не говорил с парусником тем особым языком, который господа почему-то называли народным и которым на самом деле никто не говорил. Непенин не менял своей привычной речи, даже не пытался сделать ее проще. Он как бы предполагал, что собеседник его не нуждается в снисхождении. И парусник очень гордился этим.
Непенин был убежден, что мысли и понятия человека из народа ничем не отличаются от мыслей человека просвещенного и только имеют иное выражение. Поэтому в разговоре с парусником он не искал слов и говорил о том, о чем думал. Как всегда, он даже не соблюдал осторожности, и парусник скоро догадался, что не обо всем, что он слышал от своего нового знакомого, можно рассказывать другим людям.
Он уже задавал Непенину издавна беспокоившие его вопросы, с которыми ни к кому еще не обращался и на которые едва ли кто-нибудь из окружающих мог дать ему ответ. Так, он спрашивал, почему люди делятся на господ и людей черных и было ли когда-нибудь иначе?
– Все выходят равными из рук творца, – отвечал Непенин. – И в давние времена все люди были свободны.
– А правда ль, сударь, что мы, черный народ, произошли от Хама и потому обязаны за грех его все терпеть? – спросил парусник.
Непенин так пошевелил ушами, что косица его парика поднялась вверх.
– Считаете ли вы, Трофим Ильич, возможным, чтобы творец мира, желающий добра человекам, проклял половину людей за то, что Хам, сын Ноя, однажды посмеялся над наготой его?
– Это вы справедливо рассуждаете, сударь. Но ежели не от Хама, от какой другой причины это происходит?
Непенин сказал ему словами философа Руссо, что некогда люди, создавая государство и устанавливая власть, отдали за свое спокойствие и безопасность часть личной свободы. – Составили, значит, такой договор, – пояснил он, – чтобы одни управляли для пользы других человеков.
Это показалось, однако, паруснику еще более страшным, чем грех не в меру смешливого Хама. Как же это так, что люди, имея свободу, отдали ее своими руками, сами поставили над собой господ? Да живи он тогда, простой парусник, он бы умер самой черной смертью, но не отдал бы свободы. Не было разума у тех людей, что с властью такой заключили договор. Бумаги затем и пишутся, чтобы обмануть простого человека…
– И чудные, видно, люди тогда жили! – неопределенно сказал парусник, прощаясь с Непениным. – Много благодарны, сударь, что все растолковали.
Непенин хотел купить у Трофима франта. Но мастер принес его в подарок ахтиарскому отшельнику и от денег наотрез отказался.
Непенин показал фигурку адмиралу. Франт на время переселился в кабинет Ушакова. Адмирал собирался в Николаев и хотел показать игрушку жившему там художнику.
– Сколь много талантов таит отечество наше, – сказал Непенин. – Этому искуснику следовало бы всецело посвятить себя тому, чтобы возрастить дар свой.
Но адмирал ответил со спокойствием, которое показалось Непенину неприятным:
