Некрасивый, густо заросший темно-русыми волосами, человек этот имел дикий вид и какую-то особенно вызывающую походку. Ходит по баку, словно у себя дома, широко расставляя ноги и размахивая руками. А у солдата и матроса, поскольку он человек казенный, не только тело, а и душа должна быть навытяжку. Как мужик со всеми потрохами принадлежит барину, так и солдат принадлежит офицеру-дворянину, поставленному от самого государя императора. У этого парусника был такой вид, будто он и без Елчанинова знал, зачем и для чего живет на свете.
Замечание Ушакова насчет Василия Великого очень обидело капитана. Однако он перестал звать своего жеребца Васькой и переименовал было его в Халифа. Впрочем, Елчанинов вовремя спохватился, что имя «Халиф» в применении к жеребцу тоже может показаться насмешкой, но теперь уже над особами не только священными, но и коронованными. Это привело Елчанинова в такое смущение, что он, когда речь заходила о жеребце, ограничивался одними местоимениями.
Адмирал требовал, чтоб каждый капитан, как хозяин судна, до мелочей знал свое хозяйство. Елчанинов старался быть хорошим хозяином, а потому был особенно придирчив к мелочам. Он устраивал регулярные ревизии от юта до трюма, стараясь доказать, что не имеет ничего общего с теми «болванами, кои украшают шканцы турецких кораблей».
Во время этих ревизий он очень любил изловить кого-нибудь в нерадении или злонамеренности. Капитан и прежде налегал более на злонамеренность, а теперь уж совсем отбросил понятие нерадения, ибо всякое нерадение являлось признаком дурного умысла.
Однажды, проходя мимо кучки вахтенных матросов, капитан Елчанинов услыхал, как они рассуждали о том, что французы и пруссаки опять натравляют султана на Россию, но что англичане всех их обойдут и непременно за их счет получат выгоду.
Так как сам капитан Елчанинов не раз говорил то же самое, то рассуждения матросов показались ему особенно дерзостными. «Ишь ты, Вильямы Питты какие! – подумал он о матросах. – Сегодня о политике рассуждение имеют, а завтра, гляди, бунтовать начнут», – и ему представлялся мятежный Париж.
Когда весной начали первые парусные учения, парусник Трофим однажды во всеуслышание произнес:
– Прислали паруса, братцы! Из них только мешки шить под горох. Совсем парусина негодная.
Елчанинову вдруг показалось, что парусник злонамеренно порочит все адмиралтейство.
– Что за разговоры!.. Молчать, скотина! – свирепо закричал он на парусника, хотя тот и не произнес больше ни слова. – Линьков захотел?
Следующее столкновение произошло в полутьме подшкиперской. Там пахло пыльным, кисловатым запахом пеньки. Скатанные паруса, заполнявшие каюту, напоминали людей, улегшихся вповалку после непосильной работы. Сложенные кругами тросы и снасти были расставлены правильными угрюмыми рядами.
Наклонив голову, парусник слушал тихий, отчетливый голос капитана Елчанинова.
– Ты не должен говорить, прежде чем тебя спросят. Запомни это, парусник.
Елчанинов не называл нижних чинов по имени, а только по специальности: боцман, профос, матрос.
– Слушаюсь, ваше высокоблагородие! Капитан бегло осматривал подшкиперскую.
– Что это? – спрашивал он, трогая рукой парусину.
– Фор-марсель, ваше высокоблагородие.
– А это?
– Грот, ваше высокоблагородие.
– И ты позволил себе сказать, что они годятся только на мешки?
Парусник поднял голову. Взгляд у него был спокойный и раздражающе независимый.
– Точно так, ваше высокоблагородие. Я и шкипера просил доложить. Паруса присланы новые, а хуже старых будут. Совсем иструхли.
Елчанинов не любил корявых мужицких слов.
– Ты хочешь сказать – недоброкачественны?
– Беспокоюсь, ваше высокоблагородие! Не только шторма, а сильного ветра не выдержат.
Елчанинову особенно не понравилось, что парусник позволял себе беспокоиться. На то были на корабле офицеры и командир. Кроме того, парусник снова и совершенно явно намекал о нерадении адмиралтейства. Когда же он отодвинул носком сапога конец толстого троса, Елчанинов вдруг вспомнил выставленную вперед ногу деревянного петиметра.
– Стоять смирно, когда разговариваешь с офицером!
