– Надеюсь, ты не причисляешь меня к тем злодеям, которые их губят, – улыбнулся Ушаков. – Я сделал все, чтоб опыт Доможирова удался. Не моя вина, что черви оказались упрямее или умнее. Что до машин, то Доможиров уже давно строит такую, которая должна все и за всех делать, имея вечный двигатель. Если ему это удастся, то рай на земле обеспечен, и мы с тобой, вместо того чтоб отягощать себя трудами, будем гулять по садам в белых балахончиках.
– Почему ты смеешься над ним? – вдруг спросила Лиза, и губы ее задрожали.
Ушаков не видел этого, но угадал по тому, как на мгновение она задержала дыхание.
– Я не смеюсь над ним, – сказал он, – я только денег ему больше дать не могу на его опыты. Боюсь, что иначе мне не на что будет кормить матрозов и других служителей.
Вечно всклокоченный и очень грубый в обращении, Доможиров никогда не вызывал у Лизы симпатии. Но сейчас ее точно волна подхватила и захлестнула так, что не было ни сил, ни желания бороться с ней.
– Нет, ты смеешься, потому что не хочешь понять! – воскликнула она прерывавшимся от негодования голосом. – У него, может, все в этой вечной машине… Может, он надеется. А у него все пропадет, все рухнет!
– Не понимаю, почему он нашел в тебе такого заступника? – произнес Ушаков, с изумлением глядя на ее возбужденное лицо. – Не могу догадаться…
Но он уже догадался, и догадка эта была для него такой тяжелой, что трудно было ей поверить.
– Ты не можешь понять другого, потому что тебе самому очень хорошо, – отчеканила Лиза, чувствуя незнакомую ей жестокую и злую радость.
– Да, мне очень хорошо, – отвечал Ушаков.
Непенин молчал и все беспокойнее тер свое колено.
– Ты никого не любишь, – продолжала все с большим возбуждением Лиза, – а такие люди самые счастливые.
– Да, я очень счастлив, – снова, как эхо, согласился адмирал. Он постукивал по бревну своей тростью, и звонкое, сухое дерево тихонько вторило его ударам.
– Такие ничего не видят, даже как страдают другие!
– А есть люди, которые не понимают своего благополучия, – сухо подтвердил адмирал. Но Лиза его не слушала.
– Пусть живут одни счастливые, несчастливым не надо рождаться на свет.
– Пожалуй…
Ушаков больше ничего не сказал. Лиза видела его низко склонившийся профиль, тщательно заколотые шпильками букли. Плотно стиснув крепкие губы, он рассматривал свою трость, словно искал в ней вряд ли видимую в темноте трещину.
– Ты не права и, я уверен, не думаешь того, что говоришь, – мягко заметил Непенин. Его глаза ласково блеснули навстречу гневному взгляду Лизы. Как и адмирал, он хорошо видел, что Доможиров тут ни при чем. – Человек должен не устраняться от зла, а пытаться победить его. А если он вянет от первой неудачи, то пусть вянет, ибо он не заслужил ничего иного.
– Вот я и говорю, что такие люди не должны рождаться на свет, – почти крикнула Лиза, но в голосе ее уже слышались слезы.
Та волна, которая подняла ее душу на вершину непонятной горечи и отчаяния, вдруг начала спадать. «Что я делаю! Что я говорю! – с ужасом думала Лиза. – Ведь крестный спас меня от страшной участи. Ведь он ничего не жалел для меня. Он отдал меня замуж за честного и хорошего человека. А я кричу на него за Доможирова. Что мне этот Доможиров? Какая неблагодарная и темная у меня душа! И я всегда была неблагодарной ко всем: к крестному, к матери, к Якову Николаевичу».
Наступило долгое, никем не нарушаемое молчание.
– Я пойду, уже пора, – сказала Лиза, смущенная и несколько испуганная этим молчанием, которое как бы подтверждало ее вину.
Она перекинула через руку шаль и хотела спрыгнуть на землю. Но в это время кусты зашевелились, пятнистые тени закачались на бревнах, серые стволы поплыли прочь. Туфли скользнули по гладкому дереву, и Ушаков, привстав, подхватил Лизу, чтобы она не упала. В поспешном движении его руки ей почудилась невысказанная просьба простить его за то, что он так неумело вмешался в ее судьбу.
Лизе теперь уже казалось, что она самый последний и самый ужасный человек.
– Крестный, – сказала она, глядя Ушакову в лицо с тем выражением ясной правдивости, которое Ушаков больше всего любил в ней, – я ведь в самом деле не думаю того, что говорю. Петр Андреевич это сразу угадал. Он мои помыслы, как в зеркале, видит. Ты не сердись на меня. Не будешь?
Она взяла руку адмирала и, прикасаясь к ней губами, спрашивала:
– Не будешь? Не будешь? Не будешь?
– Ну кто может на тебя долго сердиться, – сказал Ушаков. – Да ведь и не первый раз ты обрушиваешь на меня такой шквал. Вспомни!
– Ничего не надо вспоминать, – отвечала Лиза уже несколько капризно, растягивая слова. – Я и так знаю, что я дурная. Мне сегодня принесли туфли, а они жмут. У меня все были виноваты: Яков Николаевич, и девушки, и даже Петр Андреевич. Я и с ним сегодня поссорилась.
Лиза путалась в бахроме шали, которая цеплялась то за пояс, то за серьги в ее ушах. Встряхивая головой, чтоб отцепить липнувшие шелковинки, она улыбалась.
