Писал он долго и подробно, упоминая, что когда «озарит свет истины, откроются все обстоятельства, равно и о том, что как и чем основано и производится таковым малым иждивением почти из ничего при всех величайших во всем недостатках и неимуществах соделываемое, а прочее всеми приискиваемыми средствами сохраняющееся». Слова оказывались вязкими, казенными, ими трудно было выразить несомненную для него истину, что «когда возникнет справедливость в подробности, окажутся попечительные старания мои по флоту и порту». И ему не казалось странным, что он говорит об озарении истиной и о справедливости людям, которых считал лакеями и прожженными интриганами. Не чувствовал и того, что, обращаясь к ним с жалобой на нанесенные ему «оскорбительности», он прежде всего оскорбляет сам себя. Но в том душевном состоянии, которое им овладело, все как-то спуталось, и его ясный ум блуждал в потемках. Он не удержался и от того, чтоб не подпустить шпильки одному из самых ничтожных людей, такому, как цейгмейстер Геринг, отмечая, что тот действует, «яко самовластитель». Свой длинный рапорт Ушаков адресовал в Черноморское адмиралтейское правление, как бы вовсе не понимая, что жалуется Герингу на Геринга и Мордвинову на Мордвинова.
Рапорт не принес Ушакову облегчения. Он уныло подумал о том, как проходили когда-то вечера с Непениным, как говорили они о больших вещах, больших задачах и как вольно и широко текли их мысли. Тогда самые обыкновенные люди были лучше, и верилось, что будущее станет прекрасным. А теперь остались одни Мордвиновы и геринги.
Адмирал потушил свечи, оставив только одну. Он намеревался идти спать, чтоб отделаться и от уныния и от всего Черноморского адмиралтейского правления. Но вошел на цыпочках денщик Степан и доложил, что прибыл его превосходительство контр-адмирал Пустошкин и просит принять его.
«Ах, некстати!» – подумал Ушаков, но сказал вслух:
– Проси!
Он чувствовал к Пустошкину то дружеское расположение, свойственное людям, сидевшим вместе на школьной скамье, которое, однако, не всегда делает людей по-настоящему близкими. Хотя они и говорили во внеслужебное время на «ты», но из попытки их называть друг друга: «Ты, Павел, ты, Федор» ничего не вышло.
Контр-адмирал Пустошкин вошел своей спокойной, неторопливой походкой. Он крепко пожал руку Ушакова, поправил парик и, аккуратно подкинув кверху жесткие фалды мундира, чтоб не измять их, присел к столу.
С тем же спокойствием он оглядел чернильницу, перья, песочницу и поднял на Ушакова ясные светлые глаза.
– Ну, вот я и вернулся из шумного Николаева к нашим тихим пенатам, – сказал он.
Ушакову всегда нравилось спокойствие Пустошкина и то его особенное свойство понимать всех, которое адмирал считал беспристрастием. Но теперь это свойство показалось Ушакову простым безразличием к людям и к тому, что они делают. Даже противопоставление шумного Николаева тихому Севастополю неприятно резнуло его слух. «Сейчас он начнет рассказывать; кто куда перемещен, кто получил пенсию, а кто – увеличенное содержание», – подумал Ушаков и не ошибся.
Пустошкин затем и явился к нему так поздно, что считал своим долгом как можно скорее сообщить все самые важные известия. А самые важные известия, по мнению Пустошкина, состояли в перемещениях и назначениях в кругах высшей администрации. Начал он с самой вершины и передал слух, что при государе начинает забирать власть его камердинер и брадобрей Кутайсов. Потом по ходящей линии перешел к Адмиралтейств-коллегии и Черноморскому адмиралтейскому правлению.
Ушаков слушал с молчаливым нетерпением, рассчитывая, что, выговорившись, Пустошкин уйдет и тогда благодетельный сон избавит их обоих от неугомонного племени брадобреев и чиновников.
Но, продолжая обозрение событий в канцелярии правления, Пустошкин вдруг приостановился и с выражением искреннего сочувствия поглядел на Ушакова.
– Мой долг сказать тебе, Федор Федорович, что с тобой поступили несправедливо.
– Ты бы больше удивил меня, если б мог сообщить обратное, – резко ответил Ушаков.
Он ждал, что Пустошкин заговорит о Мордвинове, но тот не то по доброте, не то из осторожности избегал упоминать об их общем начальнике. Ни к одному из враждующих лагерей он не примыкал.
– Я там встретил де Рибаса, – продолжал Пустошкин, – и узнал, что правление утвердило его старшинством над тобой.
Лицо Ушакова при этом известии так потемнело, что Пустошкин невольно умолк.
– Утвердило старшинство надо мной этого проходимца! – воскликнул Ушаков, ударив по столу кулаком с такой силой, что чернильница и раковина подпрыгнули и звякнули.
Пустошкин, не ожидавший такой бурной реакции, испуганно покосился на него.
– Хватит с меня альковных героев и авантюристов! – закричал адмирал. – Всю жизнь я путаюсь с этой грязью. Не буду я подчиняться какому-то испанскому пройдохе, который явился к нам в Россию за деньгами и легким успехом. Почуяв, что тут золотом пахнет, в наше отечество ринулись все отбросы Европы, все эти принцы Нассау, погубившие пятьдесят русских судов в одном бою, Рибасы, Тиздели – и конца им нет. Повиноваться я им не буду!
