Иностранцы действительно заполонили армию и флот и все присутственные места. Пустошкин ничего не мог на это возразить. Несмотря на свою манеру не осуждать никого, он в глубине души тоже не любил де Рибаса, который, помимо раздутой им самим военной славы, обладал талантом пролезать в любую щель. Откуда именно он явился в Россию, никто наверное не знал.
– Федор Федорович, голубчик! – воскликнул Пустошкин. – О каком повиновении ты говоришь? Ведь этот Рибас тебя не касается. Он там командует своей гребной флотилией и строит Одесский порт. Вы, может быть, и не встретитесь с ним никогда. Говорят, его в Петербург отзывают…
Но Ушаков уже не мог остановиться. Он был уверен, что, признавая старшинство де Рибаса, Черноморское адмиралтейское правление преследовало единственную цель унизить его, Ушакова.
– Я старше его по службе! – заключил он с твердостью.
Пустошкин, страдая за своего товарища, тем не менее не одобрял его горячности. Такие дела надо было обсуждать хладнокровно, разумно и с полным самообладанием.
– Да не они это, не правление, – сказал Пустошкин. – Это я сбил тебя с толку, оговорился. Правление признало твое старшинство, так как в офицерских чинах ты старее. Но Адмиралтейств-коллегия, – понимаешь? – это она, а не правление признала за Рибасом старшинство, потому что он раньше тебя пожалован в чин подполковника. Ты ведь знаешь, что Рибас самого сатану проведет.
И Пустошкин попытался улыбнуться.
Но Ушаков поднял на него тяжелый, серьезный взгляд и сказал:
– Я напишу императору.
Пустошкин погладил себя по коленям, туго обтянутым лосинами. Он очень легко носил стеснявшую всех павловскую форму. Он и вообще старался относиться легко ко всему, что был не властен переменить. «Стены головой не пробьешь, так нечего набивать попусту шишки», – думал он.
– Знаешь что, – снова обратился он к Ушакову, – я бы на твоем месте не торопился. Не стоит в игре сразу ходить с туза. Я человек тоже весьма вспыльчивый, – добросовестно клепал на себя Пустошкин, – так, знаешь, я взял за правило ничего такого не решать в тот же день. Наш народ очень умен, он недаром сказал, что «утро вечера мудренее». Это на самом деле так. Встанешь со свежей головой, и все по-иному представляется.
Пустошкин не знал, что за неумеренной яростью адмирала скрывается его боль за Непенина и Суворова, его разочарование в том, во что он верил с детства, и сознание своего одиночества. Забыть об этом Ушаков не мог, а потому его утро не могло быть более мудрым, чем вечер. Пустошкин напрасно пытался его успокоить в надежде, что прежний однокашник, отдохнув и поостыв немного, откажется от своего намерения писать императору. Борьба с важными лицами, возглавляющими Адмиралтейств-коллегию, представлялась Пустошкину совершенно бессмысленной. Лица важные всегда останутся правы, лица малые – виноваты. Так зачем же зря растрачивать свои силы?
Но Ушаков повторил упрямо:
– Я напишу императору!
Весной на международном политическом горизонте появились первые темные облака. Французская армия заняла Пьемонт, Швейцарию и Папскую область. А турки начали морем переправлять войска на Дунай для борьбы с восставшим виддинским пашой Пасваном-Оглу.
Вести из Петербурга приходили скупо и, как всегда по дальности расстояния, очень отставали от событий. Ушаков не знал, как относится император к тому, что вся Северная Италия захвачена французами. В начале своего царствования Павел объявил себя поборником мира. Но при неустойчивом и раздражительном характере императора трудно было предугадать, на что он решится: разойдутся ли сгущающиеся над Европой облака в просторах неба или сольются в большую грозовую тучу которая захватит и Россию.
Относительно турок император высказался совершенно ясно и рескриптом от 4 февраля предписал вооружать флот на тот случай, если французы понудят турок к военным действиям против России. Павел допускал, что борьба с виддинским пашой может быть только предлогом, пользуясь которым турки намерены перебросить войска ближе к русской границе. Но пока турецкий флот не войдет в Черное море, Ушакову предписывалось начать крейсерство в районе Таврического полуострова и соблюдать «все доброе согласие, каковое ныне пребывает с Оттоманскою Портою».
Ушаков приступил к вооружению эскадры раньше обычного времени.
И когда он первый раз вошел на палубу своего флагманского корабля с его по-зимнему короткими, словно колья, мачтами, с пустыми батарейными палубами, так как орудия были осенью свезены на берег, – события, происшедшие где-то за несколькими морями в Северной Италии, вдруг показались ему тревожными. По какой-то тесной связи с этой тревогой Ушаков вспомнил о том письме к императору, которое он написал по поводу признания старшинства за де Рибасом. Письма он не послал, и это было хорошо. Но худо то, что он написал другое – с жалобой на Мордвинова – и все-таки его отправил.
