Джинесса недовольно закусила губу. Если принц, который вплел в ее судьбу узловатую нить загадок, считал объяснение оконченным, она так не думала. Ей требовалась ясность.
— Ты ведь хотел, чтобы я перестала бояться моря? Я его больше не боюсь. Не пора ли возвращаться в Мериор?
Слова эти пришлись Аритону не по вкусу. Джинесса увидела, как под блузой у него напряглись и одеревенели плечи.
— Смотри, как тихо и красиво вокруг. Неужели тебе здесь плохо?
Опять уклончивые ответы. Джинессу охватил прежний страх. Она и дети целиком в его власти. Если он не злодей, пусть объяснит, почему о нем идут такие слухи.
Ответ Аритона был кратким и безыскусным.
— Я не собирался и не собираюсь тебя обманывать. Мне нужно зайти в Южную Гавань — там у меня дела, — а потом плыть в Иниш, чтобы выполнить обязательство, которое я на себя взял.
В паруса снова ударил ветер. Вместе со страхом в Джинессе проснулась ее всегдашняя робость, и она едва решилась спросить:
— А почему бы сначала не отвезти нас с детьми в Мериор?
Скрип штурвала не помешал Аритону услышать ее вопрос.
— Пойми ты, что я несвободен! — в отчаянии выкрикнул он. — Время, как свора охотничьих псов, вечно норовит укусить меня за пятки, а будущее шипом вонзается в мою совесть. Кое-чего я все-таки уже добился. Ты перестала бояться моря. Твои дети, когда подрастут, смогут учиться искусству мореплавания. В Южной Гавани, если не хочешь, можешь не сходить на берег.
— А в Инише?
Аритон подавил горестный возглас, почти готовый вырваться у него из груди. С наигранной беззаботностью, под которой скрывалось отчаянное нежелание рушить возведенные им защитные барьеры, он сказал:
— А ты никогда не думала, что и я могу нуждаться в чьей-то поддержке? В Инише меня ждет не пирушка с друзьями. Мне предстоит встретиться со старухой-вдовой и ее взрослой дочерью, которая выросла, не зная отца. Не скажу, чтобы они находились в безутешном горе, но для меня предстоящая встреча будет непростой. Я рос вне семьи и потому испытываю определенную неловкость. Женские сердца — не море. Тут никакие карты не помогут. Я отправляюсь в негостеприимный дом выполнить последнюю волю моего недавно умершего друга. Прости, что имел дерзость попросить тебя пойти туда вместе со мной.
Джинессе стало неловко, и она отвернулась. Но его доверие к ней уже дало трещину. Как ее залатать, Джинесса не знала, а если бы даже и знала, у нее не хватило бы сил.
— Так как, ты по-прежнему хочешь побыстрее вернуться домой? — спросил Аритон.
Взбудораженность не позволяла ему оставаться на одном месте. Закрепив штурвал, Аритон вскарабкался на носовую палубу, чтобы продолжить разговор, на который у Джинес-сы не хватало ни смелости, ни желания. Топсель и кливер, оказавшись против ветра, чудовищно изогнулись. Казалось, их вот-вот сорвет с мачты. Уловив состояние капитана, «Таллиарт» встрепенулся. Палуба качнулась, потом сильнее. Спохватившись, Аритон вернулся к штурвалу и развернул корабль на три румба по ветру. Снасти жалобно заскрипели, словно не желали участвовать в насильственной гонке.
Корабль раскачивало. Соленые брызги вперемешку с пеной заливали палубу. У Джинессы вновь заболели глаза, и она поспешила вниз. Перед тем как скрыться в люке, она взглянула на Аритона. Его силуэт темнел на фоне белых кружев застывшей пены. Не замечая разбушевавшегося ветра, он упрямо вел корабль дальше, как будто своим торжеством над природной стихией хотел доказать, что одолел минутную слабость и не нуждается ни в чьей поддержке.
По правде говоря, Джинесса искренне восхищалась совестливостью Аритона и твердостью его характера. Но сказать ему об этом она все равно бы не смогла, даже если бы очень захотела. Глубокой ночью Аритон привел «Таллиарт» в Южную Гавань и, едва забрезжил рассвет, спустил лодку и съехал на берег. Проснулись пассажиры шлюпа уже без капитана.
Протирая глаза, Дакар озирался по сторонам. Аритон встал там, где швартовались торговые суда. Второй лодки на шлюпе не было. Кричать не имело смысла — никто не услышит, а если и услышит, то вряд ли погонит лодку к незнакомому кораблю. Бормоча ругательства, Дакар топтался по палубе. Как и Джинесса, плавать он не умел. Оставалось единственное — ждать.
