Пятого октября на трибуне, воздвигнутой на Уяздовских аллеях, Гитлер принимал парад войск-победителей. Потом на машине проехал по центру города, заваленному обломками, битым стеклом, трупами людей и лошадей. В этих кварталах городское движение на несколько часов было запрещено. Жителей домов, располагавшихся на пути его следования, держали под стражей. Варшава являла собой страшное зрелище. «Нет почти ни одного исторического или монументального здания, которое не было бы если не полностью разрушено, то ощутимо повреждено. Целые улицы уже фактически не существуют, такие, как Новый Свят, Свентокшиская. Полностью разрушен замок, собор Святого Яна, Бернардинский костел, Гражданское собрание, Филармония, дворец Рачинских, Музей сельского хозяйства и промышленности, Земское кредитное общество, Большой театр, дворец Кроненберга <…>»{369}, – так еще до капитуляции перечислял потери «Курьер варшавский».
Сразу же после капитуляции умер Юзеф Штокман – от воспаления легких, которое подхватил, защищая Дом сирот во время бомбардировок. Ружичка и маленькая Ромця остались одни. Его похоронили на еврейском кладбище на улице Генсей (ныне – Окоповой). Над могилой прочли кадиш, а потом состоялась необычная церемония: Корчак вручил своим воспитанникам знамя. Он сказал, что во время осады они сдали экзамен на мужество и заслужили рыцарский титул. Говорят, знамя было зеленое, как то, из фантазий короля Матиуша. А как именно оно выглядело? По словам моей матери – с одной стороны на зеленом фоне были нарисованы цветы каштана – символ весны и возрождения. С другой, на белом фоне, голубая звезда Сиона – знак гордости, а не унижения, как того хотели гитлеровцы. По словам Стеллы Элиасберг, не очень полагающейся на свою память, на зеленом поле был вышит могендовид, а на сером льняном – четырехлистный клевер. Дети поклялись хранить верность знамени, повторяя девиз: «Правдой. Трудом. Спокойствием».
Забота о духовных потребностях шла рука об руку с заботой о телесных нуждах. Приближалась зима. Стремительно росли цены на еду, топливо, лекарства, одежду. Доктор не мог позволить военному поражению поставить под угрозу повседневную жизнь. Поэтому он начал ходить по городу в поисках пожертвований. Он знал здесь всех. Знал, где нужно пошутить, а где – воззвать к совести, от кого можно что-то получить, а кто прогонит взашей. Упорно наносил визиты все еще состоятельным еврейским купцам и польским фабрикантам. Обращался за помощью к еврейской общине, еврейским организациям и в варшавский магистрат. Заходил на летнюю площадку кафе «Земянска», где по-прежнему собирались те представители варшавской интеллигенции, которые не уехали из города в начале сентября. «Не садился, рассеянно смотрел в знакомые лица и спрашивал: “Господа, не найдется ли случайно у кого-нибудь двадцати мер картофеля для моих детей?”»{370}
В первые месяцы оккупации число подопечных Дома сирот выросло. Нужно было приютить детей, которые потеряли близких во время бомбежек, и тех, кто приехал из других городов. «Центос» взял на себя ответственность за несколько приютов и интернатов в Варшаве и за городом – в числе прочих и корчаковский. Но было трудно удовлетворить растущие потребности. Поэтому инициативу перехватывал Доктор. Он обращался к общественности с призывами о помощи.
«Гражданам христианам» он смиренно писал:
Отказ нас не удивит, не настроит враждебно, не рассердит – не повлияет на наше отношение к гражданам христианам, в чьей самой доброй воле мы убедились в дни поражения – и навсегда сохраним это в памяти{371}.
Евреев сурово отчитывал:
Кто убегает от истории, того история догонит.
<…> Дом сирот достойно пережил трагические недели. Семь снарядов. Две попытки грабежа. Не время думать об этом. Прошло. Бог уберег. Мы гибнем от нехватки помощи здесь и сейчас.
Я прошу:
Ссуды в 2000 злотых.
Вернем раньше, чем вы думаете. <…>
Мы несем совместную ответственность не за Дом сирот, но за традицию помогать ребенку. Будем подлецами, если заупрямимся, нищими, если отвернемся, грязными, если оскверним ее – традицию 2000-летней давности. <…>
Я сам приду за ответом. <…> Прошу вас несколько раз перечесть воззвание. Прошу вас подумать – не отказывать. Я не угрожаю, но предостерегаю. <…>
Это воззвание я пишу от своего имени и под свою ответственность.
Гольдшмит <подпись от руки, ниже напечатано на машинке:>
Д-р Генрик Гольдшмит,
Януш Корчак. Старый Доктор с радио{372}.
Он чувствовал ответственность не только за свой детский дом, но и за судьбу всех бездомных детей, которых все чаще находил на улице, детей, которых подкидывали в приюты. Первая зима в оккупации была очень суровой. В декабре 1939 года в письме к «Центосу» он сообщал об условиях жизни в доме для брошенных детей на Лешно, 127:
В настоящих условиях у детей младше года нет шансов пережить зиму. <…>
Стекол в окнах нет. Угля нет.
Запасов нет. Постельного белья нет (дети спят по двое и по трое в одной кровати).
Одежды, обуви недостаточно{373}.
