Тем временем Корчак собирал средства, чтобы отправить детей в летний лагерь в Гоцлавек. Чиновникам из «Центоса» он объяснял: «Может быть, для детей это последний шанс побегать по лесу, вдохнуть деревенский воздух, сорвать свежую траву <…>, я заберу и других детей, но дайте мне снаряжение, персонал и провиант»{377}. Выполнить его просьбу было очень трудно. Перед еврейской общиной стояли проблемы поважнее. В других варшавских приютах воспитанникам было нечего есть. Поездка выглядела блажью, особенно учитывая то, что для евреев уже ввели запрет менять место проживания и пользоваться железной дорогой. Однако Корчаку это удалось. Войт гмины Вавер Станислав Крупка и представители местной еврейской общины позаботились о пропитании и транспорте. Немецкий комендант Вавера, швед по происхождению, порядочный человек, закрыл глаза на присутствие в общине еврейских детей, хотя его толерантность могла закончиться бедой для всех. В течение трех смен триста детей, не только из Дома сирот, но и из других детских домов, успело побывать на каникулах в деревне.
12 октября 1940 года, в главный еврейский праздник – Йом Кипур, то есть Судный день, из уличных громкоговорителей, которые называли «щекачками» (брехалками), прозвучал приказ Людвига Фишера, начальника варшавского округа: создать в Варшаве еврейский район и обозначить его границы. До конца октября все поляки должны были съехать оттуда, а евреи – въехать. Евреям разрешалось взять с собой только «узелок беженца» и постельное белье. Один из громкоговорителей был у нас под окнами, на рынке Старого Мяста. Я до сих пор вижу побелевшие от ужаса лица бабушки и матери. Когда замолк голос из мегафона, они еще минуту стоят неподвижно, а потом бабушка своим властным тоном говорит матери: «Исключено, моя Ханя!»
Это означало, что необходимо укрыться за городом, в чужой среде; в Варшаве бабушка и мама были слишком известны. К счастью, им ни с кем не пришлось спорить о правильности такого решения. Часть семьи успела уехать из Польши. Часть тоже решила скрываться. Деда давно не было в живых. Говорили: «Слава Богу, что Куба не дожил до этого», предполагая, что гордость не позволила бы ему согласиться на жизнь скитальца. Хотя – кто знает?
Чтобы уцелеть, одной решимости было мало. Нужны были благоприятные обстоятельства. Та степень ассимиляции, которая позволила бы влиться в польское общество. Финансовые средства, которые дали бы возможность выжить. А прежде всего, помощь преданных друзей. Благодаря им бабушке и матери удалось получить «арийские бумаги» и найти укрытие. В конце октября 1940 года, выехав из Варшавы в неизвестность, мы прибыли в Подкову Лесьну.
Перед этим к нам в последний раз пришел Корчак. Хотел попрощаться. Он тоже готовился к переезду. Та часть улицы, где стоял Дом сирот, не попала в гетто, очевидно, потому, что в Берлине об этом похлопотал совладелец известной пивоварни «Хабербуш и Шиле», которая находилась на Крохмальной. Говорили, что арийские соседи отблагодарили его цветами. Евреи были в отчаянии. Их вынудили покинуть родные дома, квартиры, имущество и переселиться неизвестно куда. Доктор просил у немецких властей разрешить детям остаться в их доме, но не питал особых надежд.
«Тогда он попросил нас подарить ему репродукции картин, которыми он украсит стены в новом здании своего детского дома, в гетто»{378}. Моя мать описала эту последнюю встречу, стараясь точно передать ее дух. Тепло и красоту обстановки, с которой и она сама должна была вот-вот расстаться. Страх перед неизвестным будущим. Сострадание к другу, которому предстояло взвалить на себя непосильную тяжесть: усталому, старому человеку. Я не запомнила ничего: играла с собакой, которую оставили у нас друзья, переезжая в гетто. Я знала, что мы уезжаем из Варшавы. Что будет с собакой? Тогда это была моя главная забота.
После войны люди еще долго не смогут смотреть друг другу в глаза – чтобы не прочесть там вопроса: как так вышло, что ты жив, что выжил? Что ты делал?
Хлопоты Корчака о том, чтобы Дому сирот не пришлось покидать Крохмальную и переезжать в гетто, были напрасны. В письме кому-то, кто, предположительно, имел вес среди немецких высокопоставленных лиц, он писал:
В течение года мы не знали ни обид, ни неприятностей от Немецких Властей. – Были многочисленные нужды и трудности; черпая средства из добровольных пожертвований, мы с трудом пережили этот двадцать восьмой год совместной жизни и совместного труда с детьми.
Наши сила и вера опирались на чудесную помощь воспитанников и бывших воспитанников. <…>
То, что мы, неуверенные в завтрашнем дне, приступили к ремонту дверей и окон, на днях побелили умывальню, содержим дом в чистоте, – доказывает, что мы помним слова данной нами клятвы.
