Пани Саба, то есть Сабина Лейзерович, много лет заведовала белошвейной мастерской Дома сирот. Во время оккупации, когда уже не шили ничего нового, а только переделывали и чинили старые вещи, она работала воспитательницей. «Она была добросовестна, взвешивала каждое слово, бродила по дому, словно в полусне, – может, она страдала? Сосредоточенная и какая-то замкнутая в себе»{401}, – вспоминала ее Йона Бочан, практикантка Дома в гетто.
Генек – работник канцелярии Генрик Азрилевич, сын сапожника Азрилевича, который болел angina pectoris, – за неимением свободных мест его положили в изолятор для детей. Генрик перепечатывал на машинке письма и тексты Доктора, а также его «Дневник». Бывало, что у него не хватало времени. Отсюда пробелы в заметках длиной в несколько недель.
Рузя – Ружа Липец-Якубовская, – бывшая воспитанница Дома сирот; получила высшее педагогическое образование в Бельгии, потом работала в Доме воспитательницей.
Другие: панна Натя – Наталия Поз; в детстве она перенесла болезнь Гейне-Медина и осталась инвалидом; панна Натя много лет заведовала канцелярией Дома. Ружа Азрилевич-Штокман, вдова Юзефа Штокмана, мать маленькой Ромци и сестра Генрика, – многолетняя экономка Дома. Старый Генрик Астерблюм – секретарь совета общества «Помощь сиротам» и бухгалтер. Дора Сольницкая – сборщик членских взносов Общества. Трудно упомнить всех, особенно «приходящих», тех, кто не жил в Доме. А присматривала за всем пани Стефа, мать Дома сирот.
В уцелевших остатках архива Дома есть статьи Корчака тех лет, написанные для домашней газеты. Благодаря им мы знаем, какое серьезное терапевтическое значение он придавал настрою детей, и потому убеждал воспитанников верить, что они выживут, мечтать о том, что будут делать после войны, и хранить в памяти то, что происходит с ними сейчас.
Он повторял, как заклинание:
Вы будете помнить много разных дорог и улиц – и улицу Слискую, и этот дом, который не наш, и мы – не его. <…>
Будете помнить переезд и беспорядок первых дней и недель, темный класс на первом этаже, светлую комнату на четвертом… А те, кто учится рисовать, будут помнить комнатку на чердаке с небеленым потолком и красными стенами, на которых развешано сто пятьдесят картинок.
На входной двери была надпись:
«Господин вор, пожалуйста, не ломайте замок, потому что комната пуста, а заперта только для того, чтобы гости народной кухни не пачкали пол».
Каждый раз, видя горстку обгорелых спичек, кто-то будет вспоминать Альберта и спрашивать:
– На ком он женился? Сколько у него детей? Как ему живется – и стал ли он художником или занимается чем-то другим?
Каждый раз, слыша музыку вечером, кто-то будет вспоминать Лютека и его вечерние концерты по пятницам.
А потом выстроятся длинной чередой все остальные и всё остальное.
Ящик найденных вещей, суд, домашняя субботняя газета, плебисцит, степени приязни, экзамен по чтению, прочитанные книги, военный суп, который один раз был вкусный, а три раза так себе – еврейский, геттовый, военный.
Многое всегда забывается – неинтересное и неважное.
Но выставку изящных искусств и академию художеств под самой крышей ученики будут помнить всегда{402}.
Время плотно заполняли занятиями. Не оставляли места для страха. В Доме царило довоенное расписание и соблюдался режим дня. Дети учились, следили за чистотой и порядком, помогали на кухне и в швейной мастерской, старшие заботились о младших. Воспитанников, как и до войны, каждую неделю взвешивали и обмеряли. Потери в весе становились сильнее с каждой неделей, что было постоянным источником тревоги. А ведь, по меркам гетто, их кормили не худшим образом: утром хлеб и эрзац-кофе или чай с сахарином, в обед суп, «один раз вкусный, а три раза так себе», картофель или каша с брюквой, с морковью, иногда в нее добавляли конскую кровь, чтобы восполнить недостаток витаминов. Иногда конина. Вечером снова хлеб или каша. Иногда попадались какие-то необыкновенные лакомства из заграничных посылок, которые не были доставлены, поскольку адресаты уже умерли. Содержимое таких посылок почта отдавала детским домам. Были также какие-то выделенные правительством порции сахара, сгущенного молока, рыбьего жира.
Людвик Гиршфельд, иммунолог и бактериолог с мировым именем, запертый в гетто, вспоминал:
