Он спас сотни приговоренных к смерти. Его называли совестью общины. Одним из тридцати шести праведников[53], которые живут в каждом поколении, охраняя мир от гибели. Его фамилия мелькает во множестве материалов той эпохи, и везде повторяются слова: добрый, отважный, честный, самоотверженный, бескорыстный. Он пытался спасти Марысю Айзенштадт – знаменитую, всеми любимую певицу с чудесным голосом, прозванную «соловьем гетто». Подкупленный им полицейский вытащил Марысю из вагона, куда ее уже втолкнули вместе с родителями. Но та не хотела расставаться с ними. Она вырывалась из рук полицейского. Эсэсовец заметил беспорядок и застрелил ее на месте.
После окончания акции Рембу отправили в лагерь на Любельщине, где он и погиб. Сохранился фрагмент его дневника, где он пишет о том, как на Умшлагплаце появились обитатели корчаковского приюта.
Этот день окончательно добил меня. Шла блокада «малого гетто»; нам сообщили, что вывозят школу медсестер, аптеки, приют Корчака, интернаты на Слиской и Твардой и множество других. Был ужасно жаркий день. Детей из интерната я посадил с краю площади, под стеной. Думал, может, удастся уберечь их в этот вечер, продержать до следующего дня. Предложил Корчаку пойти со мной в общину, чтобы убедить ее вмешаться. Он отказался. Не хотел оставлять детей даже на минуту. Начали загружать людей (в вагоны на Треблинку). Я стоял рядом с кордоном Службы порядка, который сажал людей в вагоны, стоял и с замиранием сердца следил, удастся ли мой план. Все время спрашивал о состоянии вагонов (заполнены ли уже?). Людей продолжали загружать, но все никак не могли заполнить вагоны до конца. Шла сбившаяся в кучу масса людей, подгоняемых нагайками. Вдруг пан Ш. (Шмерлинг, еврейский комендант Умшлагплаца, которого немцы называют «еврейским палачом») приказал привести интернаты. Во главе идущих был Корчак{491}.
Рассказывают, будто прямо перед посадкой немцы узнали Корчака и предложили ему спастись при условии, что он оставит детей. Корчак отказался. Этот отказ считается крайним проявлением героизма. Как же прав Генрик Гринберг[54], возмущаясь: «Все эти упоминания, разговоры о его героической смерти: мол, он не захотел бросить детей по дороге к газовым камерам и жить как ни в чем не бывало, – глубочайшее неуважение к его благородной душе»{492}.
Он стал воплощением героизма, хотя наверняка не чувствовал себя героем. Он считал, что выполняет свой долг точно так же, как и сотни людей в гетто, особенно врачи и педагоги, несущие ответственность за судьбу других. Стефании Вильчинской никто не предлагал спастись с Умшлагплаца, но она могла покинуть гетто еще раньше. Ее умоляли об этом ближайшие родственники, которые выжили. А другие воспитатели? Из Дома сирот? Из других приютов? Директор интерната для мальчиков на Мыльной, 18 Арон Конинский и его жена, которые вместе с детьми поехали в Треблинку? Пани Бронятовская, чье имя не сохранилось, – руководительница центосовского интерната для девочек на Слиской, 28? Штернфельд, руководитель центосовского же интерната для мальчиков на Твардой, 7? Персонал других воспитательных учреждений и больниц?
Для Марека Эдельмана было очень важно как-то запечатлеть героизм тех, о которых сегодня никто не помнит. Поэтому в своей последней книге он, среди прочего, рассказал о своей школьной подруге, Гендусе Гимельфарб, которая до войны работала в детском санатории имени Медема в Медзешине. Когда началась ликвидация, детей и воспитателей из санатория привезли в Варшаву и поместили в подвал на Мыльной. Эдельман увидел девушку в окне.
У нее было светлое лицо и светлые, толстые косы <…>
– Гендуся, пойдем, – крикнул я ей. – Здесь есть выход для тебя, для таких, как ты. Завтра ты выйдешь на арийскую сторону <…>.
– У меня здесь сто пятьдесят детей, я же не брошу их. Они не могут одни сесть в вагоны и ехать в такую дорогу, – кричала она мне из окна подвала через всю улицу. <…> Гендуся знала, куда ведет этот путь. Знала об этом и Роза Эйхнер, старая учительница из Вильно, которая осталась с ними{493}.
А воспитанники? Почему Корчак не советовал им убегать, пытаться спастись собственными силами? Есть люди, утверждающие, что он до самого конца верил в этот мистический «Восток» – цель путешествия. Думал: там, наверное, будет трудно, холодно, голодно – но мы-то, конечно, справимся. В голову идеалиста из девятнадцатого века не укладывалась мысль о том, что можно сознательно, планомерно, массово убивать детей. Если бы он знал, что они идут на смерть, то не повел бы их сам на Умшлагплац. Но какая была альтернатива? Смотреть, как в них стреляют на улице? Не лучше ли умереть вместе?
